Владимир Гоник – Год семьи (страница 40)

– Жизнь – лучший университет, – без пафоса, вполне буднично и даже

обыденно приоткрыл ей щель в свой внутренний мир Василий в надежде на понимание и духовную близость. – Вообще-то я – шофёр и здесь проездом.

– Какая удивительная встреча! – воскликнула женщина, и Колыванов

почувствовал, что они уже не чужие друг другу и до полной близости осталось совсем немного, всего лишь тонкая и зыбкая преграда.

Никто не спорит, браки, разумеется, заключаются на небесах, и Колыванов опасался спугнуть возникшее чувство, но вдруг понял, что ему для неё ничего не жаль, он готов был открыть ей все бездонные кладовые.

– Углерод – самый распространённый элемент Вселенной, – увлечённо сказал шофёр,

– Кто бы мог подумать! – она признательно качнула головой.

– В наскальной живописи древние художники мужчин изображали худыми, а женщин – толстыми.

– Никогда бы не подумала!

– Если считать на небе по одной звезде в секунду, то пересчитать все звёзды нашей Галактики можно за три тысячи лет, – доверительно выложил Колыванов в надежде, что она оценит его чувства и поверит ему.

Действительность, однако, и окружающая среда распорядились иначе. Не зря в народе говорят: обычай старше закона. А ещё сказывают, обычай не лавка – не посидишь, не переставишь. Суровая проза жизни и неурядицы быта, как часто случается, препятствуют вдохновению и поэзии, мешают высокому чувству, что и произошло, проистекло, произросло в очередной раз.

– Извините, мне надо работать, – женщина с опаской спохватилась и тревожно озиралась, словно кто-то её спугнул. – Хозяин увидит, меня выгонят.

– Страшнее кошки зверя нет. Чем тут дорожить? – с досадой возразил Колыванов.

– У меня здесь чаевые! – сообщила она с некоторой гордостью. – Я местом дорожу!

Ему показалось, тело сковал мороз, психика сразу подверглась расстройству, неподъёмная тяжесть едва не раздавила, не расплющила, не размозжила центральную нервную систему. Василий осёкся, словно с разбега уткнулся в стену, и умолк, надежда рухнула, погребла его под собой. Растерянный, в подавленном настроении, в угнетённом состоянии, он не двигался и молчал, слова не проронил, горько переживал, сочувствуя и страдая.

– Может… я заплачу? – робко, чтобы, не дай Бог, не обидеть её, не задеть чувствительных струн, предложил Василий.

Пока он приходил в себя, буквально на глазах, но уже в обратном порядке, свершилась неправдоподобная метаморфоза. Женщина упаковала и запеленала себя, свою привлекательную внешность в мрачный халат, разместила на теле, как сбрую, глухой фартук, нахлобучила на голову растрёпанный парик, отчего причёска смахивала на птичье гнездо, и натянула грубые резиновые перчатки.

Нет смысла спорить и возражать, спустя минуту Колыванов увидел перед собой сварливую ключницу, старую грубиянку, стерегущую нужник от непрошенных гостей.

– Ты, милок, не сумлевайся, – проскрипела она, как деревенские ворота в жаркий день. – Мы хоч люди тёмные, малограмотные, а своё       понятие имеем. Нас не купишь, мы не продаёмси.

Как ни суди, как ни оценивай, поверить в разительную перемену не было ни сил, ни возможности. И уж, казалось бы, всё на свете видел шофёр, всю Россию исколесил вдоль и поперёк, огонь прошёл и воду, и медные трубы, и ничем, похоже, ничем его ни пронять, ни удивить, как старого ворбья.

Старого воробья на мякине не проведёшь, старый карась и на золотой крючок не клюнет. Ан нет, оказывается, и калачи приедаются, и новые песни стареют, и сшито крепко, да порется, и в мутной воде рыба ловится, и в мякине зёрна находят, и курица случаем петухом поёт. Говоря иначе, темна ночь, да не навек же. Помимо всего прочего, курица поёт петухом не к добру или того хуже, по кому-то тужит. Народ относился к примете всерьёз: курице не петь петухом, а коли прилучился грех, птицу на порог, голову долой топором. Уместно оговориться, нередко курица петухом кричала накануне свадьбы, примета сулила удачный брак.

В общем и целом, что сказать, как выразить удивление? Случилась ненароком оказия, короткая встреча, беглый взгляд и – вот на тебе! – тревога в сердце, волнуется кровь, в сухом остатке сожаление и незаживающая рана в груди.

«Нет в мире совершенства», – думал Колыванов. – Гармония отсутствует, век живи, век учись, дураком помрёшь». Шофёр безжалостно корил себя за доверчивость, упрекал за слепоту, ел поедом, пока не обглодал всю психику и нервную систему до полного бесчувствия. Даже внутренний голос участливо предостерёг: нельзя так убиваться и себя терзать. Дескать, и на старуху бывает проруха, и на солнце есть пятна, и бывалые люди попадают впросак. Словом, прояви к себе снисхождение, не бичуй, не режь на куски, не сжигай дотла.

– Погоди, милок, – неожиданно остановила его ключница, когда шофёр понуро брёл к машине. – Закон для всех один, голубь мой. Купи в лавке безделицу какую… сувенир или деткам гостинчик, я и пущу тебя. Ты часом, не один здесь?

– Напарник обедает, – не придав словам значения, ответил Колыванов и в который раз убедился, что по непредсказуемым поступкам, по неожиданному поведению ключница кого угодно могла за пояс заткнуть.

– Что ж ты молчал, садовая голова?! – на простонародный манер она увлечённо всплеснула руками. – Я тут бьюсь-колочусь с ним, едрён корень, а он помалкиват и в ус себе не дует!

– Я не ношу усов,– сдержанно напомнил шофёр.

– То-то и оно! Ежели напарник твой у нас обедат, вот тебе и покупка, гусь лапчатый! Иди смело, имешь право! – она наотмашь распахнула перед ним дверь сортира.

Вопреки ожиданиям Колыванов – подумать только! – молча покачал головой. Отказался, отмежевался, отступился, отринул, отверг. Шофёр и раньше не искал в жизни лёгких путей и не согласился нынче – на поводу не пошёл, на обещания не польстился, на посулы не клюнул. Нравится-не нравится, не мог он по воззрениям совести извлечь выгоду из причуды случая и прихоти судьбы.

Положа руку на сердце или на другой жизненно важный орган, Колыванов вообще никогда не разменивался на мелочи, а в личной жизни и подавно. Не мог он глубокие чувства смешивать с естественными потребностями, совмещать высокую мечту с природной, грубо говоря, нуждой. А если ещё грубее или сугубо научно, любовные отношения и духовная близость не согласуются, не сопрягаются, не стыкуются с физиологией тела и всего организма.

– Передумал? Аль перехотел? – пытливо глянула ключница. – Видать, заждалси, сердешный…А может, застеснялси… Ничо, быват…Надумаешь, приходи, я пущу. Тольки чек принеси, у нас с энтим строго. Хозяин, понимашь, отчёта требует. Вынь ему, да положь! А ты проходи, напарник твой и тебе право заработал.

– За чужой счёт – никогда! – несмотря на романтические чувства и сердечное расположение отказал ей решительно Колыванов.

– Ладноть, семь бед – один ответ. Иди так, едрёна Матрёна, обойдёмси без чека.

– Не пойду.

– Терпеть надумал?

– Потерплю.

– Да будет тебе, не ломайси.

– Я вообще никогда не ломаюсь, – правдиво изложил Василий свою откровенную суть.

– Иди, сделай милость. Уважь старуху.

– Сами сказали: даром за амбаром! – напомнил ей Колыванов.

– Здорово, Ерёма! То сам просилси, а теперь кобенишьси!

– Обедает напарник, а пойду я? – доступно и доходчиво растолковал свою позицию шофёр. – За чужой счёт не привык. На чужих щах не разъешься, чужим умом в люди не выйдешь.

– Сурьёзно, – оценила ключница, кивая. – Видать, гордый.

– Птица, чтобы взлететь, должна быть гордой! – со значением произнёс Колыванов, как народный артист перед многочисленной публикой.

– Тогда терпи, – взяла его сторону и поддержала шофёра ключница, но сразу высказала особое мнение. – На гордых и сердитых воду возят.

По здравым понятиям и заключениям ума, теперь, ясное дело, следовало уйти, скрыться, жить воспоминаниями и страдать. В душе насквозь сквозили чувство утраты, разочарование, сожаление и печаль. Как говорится, ничего утешительного. Грустные и горькие мысли одолевали шофёра, счастье было так близко, так возможно – пригрезилось, растаяло, как дым.

Что ж, если честно, дальше от кузницы – меньше копоти. А с другой стороны, полюбил чёрт луковицу, ест и плачет. Словом, хочешь-не хочешь, охота пуще неволи. Делать нечего, отрешась от чувств, шофёр безотлагательно направился по нужде в соседний лесок, по мере разлуки и удаления незнакомка мало-помалу теряла в памяти зримые черты.

Верь-не верь, но говоря откровенно, женский образ вскоре обрёл некоторую размытость, словно оптика сбилась с фокуса. Взамен нахлынули фантазии, что было, чего не было, зёрна от плевел уже не отделить. На краю сознания, где и мыслей-то не осталось, смутно брезжила фосфоресцирующая тень: прекрасная дама, таинственная незнакомка, вечная женственность, серебряный век, неземная любовь…

Если смотреть правде в глаза, высокие чувства, блин горелый, чаще всего, по обыкновению и как правило, не кончаются браком. Романтическая любовь не терпит, не выносит, не переваривает бытовую обстановку, будничную атмосферу, обыденную рутину и конкретную действительность, даже надеяться нельзя. А печки-лавочки, сундуки-перины, утюги-кастрюли требуют чего-нибудь попроще – кошку на окошке и земной уют.

Надо признаться, Колыванов довольно часто размышлял о семейном климате, но сегодня, после роковой встречи, шофёр задумался о взаимоотношении полов. В своё время, начитавшись разнообразной литературы, шофёр из древних книг восточных мудрецов почерпнул сведения о женском и мужском началах – инь и янь, если уточнять.