Владимир Гоник – Год семьи (страница 38)

В свою очередь, и ключница, похоже, оценила его благородство и благоразумие, боевой пыл угас, враждебность ослабла, непримиримые интонации растаяли, градус нервного накала заметно понизился, словно старуха изменила позицию и пересмотрела взгляды. Народ прав, старую лису хитростям не учат, старый конь борозды не портит, старые башмаки никогда не жмут.

– Купи у нас что-нибудь, я и пущу, – примирительным тоном ключница предложила разумный компромисс.

– Из принципа не куплю, – ответил Колыванов: не тот он был человек, чтобы в основополагающих вопросах мировоззрения пойти на сделку с совестью или, выражаясь доходчиво и доступно, проявлять конформизм, подыгрывать, подстраиваться, приспосабливаться шофёр не любил и не собирался.

– А не купишь, так и ходи в штаны! – гневно отрезала старуха, и в её лице возобновились первоначальная непримиримость, антагонизм и вражда.

– Зачем в штаны? – спокойно отразил нападки Колыванов и без трагедии, без лишних слов и лишних осложнений предложил альтернативное решение. – На свежем воздухе и дышится легче.

– Вот-вот, – мстительно покивала старуха. – За вами, котами блудливыми, глаз да глаз. -Такие, как ты, всю местность нам засрали!

– Ох и сварливая баба! – морщась, попенял ей Колыванов. – Никакого понятия! Люди таким образом свой протест выражают. Свободу и независимость отстаивают.

Впрочем, шофёр догадливо уразуме, что втолковать ей современные взгляды, понятия и международные принципы не удастся – расшибись в лепёшку, не вдолбишь, мозги не вправишь, хоть кол на голове теши, проще кошку геометрии выучить или зайца курить. Но и то верно, старой бабе и на печи ухабы, старого не учат, мёртвого не лечат.

– Свобода, говоришь?! – ядовито прищурилась старуха. – Много вас тут свободных шастает, до халявы охочих! – взбеленилась и буквально вскипела ключница .– Не выйдет! Пока я здеся, ни один голодранец, вроде тебя, мимо не проскочит!

– Муха не пролетит, – в едкой манере подсказал ей Колыванов.

– Не пролетит! – подтвердила она истово и убеждённо.

– Мышь не прошмыгнёт!.

– Не прошмыгнёт!

– А ты часовой на посту…

– Часовой! – она осеклась, глянула подозрительно, метнула в ответ молнию. – Насмешничашь?! Насмехашьси?! Ах ты, поганец! Не надейся, не пущу! Даром за амбаром! Ишь, выискалси! Я тебя наскрозь вижу!

– Ну да, рентген, – понятливо кивнул шофёр.

– Ишо выражатца, охальник! Совсем стыд потерял!

– Я не выражаюсь. Я сказал – рентген, – твёрдо опроверг её Василий.

– Стыдоба! Стыд и срам! Креста на тебе нет!

– Угомонись, клюшка старая! Есть на мне крест, есть! – вконец рассердился и вышел из себя Колыванов, что случалось с ним крайне редко, от случая к случаю или ещё реже – по пальцам можно пересчитать.

– Иди, иди, проваливай! Неровен час, шваброй задену или ведро на голову опрокину, – пригрозила старуха. – Уноси ноги подобру-поздорову, а то схлопочешь у меня!

– Ленинский принцип. Каждая кухарка управляет государством, – охарактеризовал Колыванов поведение ключницы.

– Тебе, что ль, управлять-то? Я хоть баба деревенская, малограмотная, а что к чему понимаю. На дурной нрав – крепкая палка!

– Ты бы лучше хвосты коровам крутила, глупая тётка, хоть польза была бы, – в досаде и отрицательном состоянии духа посоветовал ей Колыванов и двинулся прочь – не драться же с ведьмой.

– Ошибаетесь, молодой человек,– незнакомый женский голос, приятный по мелодии и вполне благозвучный, прилетел вдогонку и коснулся слуха. Василий, ясное дело, обернулся, но кроме зловредной ключницы, никого не обнаружил, не заметил, не нашёл. К полному недоумению Колыванова, симпатичный голос, по всей видимости, принадлежал именно ей, что и подтвердилось сразу, почти незамедлительно, даже безотлагательно, практически тотчас. – И хвосты крутить надо умеючи, – сказала она в привлекательной манере чарующим образом, словно заслуженная актриса, которая исполняла до сих пор одну роль, но вдруг передумала и взялась за другую.

Надо признаться, Колыванов обомлел, никак не брал в толк, что произошло. Как последний олух он растерял все сознательные мысли и некоторое время существовал, будто растение или животное простейших форм жизни – амёба, к примеру, или инфузория туфелька. В следующую минуту Василий очнулся, пришёл в себя и заподозрил, что ослышался, что повредил нервную систему мозга, что образовалась пробоина в психике, что мерещатся ему странные фантазии ума, что ключница приснилась в неправдоподобном и кошмарном сне. Так или иначе, впору было свихнуться, рухнуть, опрокинуться навзничь, как случается иной раз, когда впечатлительного человека настигнет сверхъестественный и необъяснимый сюрприз.

Глава 13

Вопреки ожиданиям Колыванов, однако, не пострадал, природный иммунитет оказался на высоте, устойчивость нервной системы держалась на должном уровне. Судя по внешним проявлениям, в организме от рождения присутствовал большой запас прочности – семейная закваска, если можно так выразиться. Впрочем, здоровье здоровьем, но по внутреннему устройству личности Колыванов оставался непоколебимой персоной. Чужому влиянию, по крайней мере, он был мало подвержен, трезвость мысли и собственное мнение сохранял неприкосновенными в любых передрягах и перипетиях. И всё же неухоженная простонародная тётка произвела на шофёра неизгладимое впечатление, потому как проявила себя совершенно непредсказуемым образом в неожиданной манере, в непредвиденном ключе.

– Вы, сударь, упомянули о свободе, не так ли? – спросила она вполне учтиво и даже церемонно, как будто пропагандировала старинную этику, эстетику и китайский этикет.

– Так, – ошеломленно подтвердил Колыванов.

– Позвольте напомнить, что свобода, как учат классики, есть осознанная необходимость, – мягко и ненавязчиво ключница изложила научные взгляды и культурное мировоззрение, как будто в полной мере обогатила себя образованием, как будто насквозь и глубже овладела достижениями мысли, как будто родители и все предки в роду были сплошь вдумчивыми людьми и бездонную содержательность она унаследовала генетическим путём, всосала с молоком матери.

Что говорить, относительно матери народ давно во мнении утвердился:

мать кормит детей, как земля людей, мать гладит по шерсти, мачеха – супротив, мать высоко замахивается, да не больно бьёт.

– С другой стороны, свобода – это возможность выбора, не возражаете? – продолжала ключница приветливым тоном.

– Не возражаю, – скованно и осторожно, словно нёс в открытой посуде жидкость и боялся пролить, ответил шофёр и был явно не в своей тарелке, оседлал чужого коня, был незваным гостем на чужом пиру.

– С экзистенциальной точки зрения, выбор всегда трагичен. Это только кажется, что мы выбираем между плохим и хорошим, между хорошим и лучшим. На самом деле человек выбирает между плохим и худшим. Но узнаёт он об этом слишком поздно, когда выбор уже сделан. Вы согласны?

– Согласен, – оцепенело кивнул Василий, чувствуя, как пересохло горло, как трудно глотать, как от напряжения затекла спина.

– Чудесно! – обрадовалась женщина.– У нас на кафедре преобладает именно эта теория.

– На какой кафедре? – тупо спросил шофёр.

– На кафедре философии, – ответила она непринуждённо.

Обозначив научные приоритеты, ключница повела себя вполне неожиданно, непонятно, необъяснимо, а если без лицемерия, то и вовсе двусмысленно. Она вдруг сняла глухой фартук, рассупонила бесцветный, бесформенный, безразмерный халат, стянула резиновые перчатки, сдёрнула с головы всклокоченный парик и, как царевна-лягушка, обернулась белокурой, белозубой, белокожей красавицей с прозрачными глазами. Лишь тяжёлые сапоги она не разула, но даже в них угадывалась стройная линия ноги. Если начистоту, ни дать, ни взять – принцесса! Василий не мог оторвать взгляд, но давно известно, красавица среди народа, что маков цвет посреди огорода. Вдобавок она была ещё и умна, а красота без ума – пустая сума, кошелёк без денег.

– Офелия! – ошеломлённо прошептал Колыванов в гипнотическом состоянии, в сомнамбулическом настроении, в коматозном самочувствии, которое застигло его врасплох.

Кстати сказать, невеста принца Гамлета всплыла в памяти шофёра отнюдь не случайно. К Шекспиру, надо признаться, Колыванов относился с уважением, хотя великий писатель земли русской Лев Толстой англичанина недолюбливал, даже испытывал неприязнь. В свою очередь, Колыванов, разумеется, прислушивался к Толстому, а кроме того, шофёра посещали сомнения относительно происхождения драматурга, чья фамилия на староанглийском диалекте означала "наконечник копья".

Как бы то ни было, Колыванов не мог решить окончательно, кому принадлежит фамилия Шекспир: то ли актёру и владельцу театра "Глобус", то ли за псевдонимом укрылся кто-то другой – граф Эссекс, к примеру, философ и лорд-канцлер Френсис Бэкон или, скажем, известный драматург Кристофер Марло. Впрочем, колебался и переживал трудности не только Колыванов, в неведение оставались и крупные учёные из многих стран. Убедительных фактов и обоснованных аргументов никто из них не представил и не предложил, но в отличие от научных грамотеев шофёр, к счастью, пользовался заслуженной поддержкой народа, который, как известно, всегда прав. А сейчас Колыванов онемел, остолбенел, ополоумел, потерял дар речи. Новая действительность до такой степени не вязалась с прежней картиной, что брала оторопь – хоть стой, хоть рухни наповал.