Владимир Гоник – Год семьи (страница 37)

Между тем, осторонь дороги показалась неказистая постройка, смахивающая на деревенскую избу. Похоже, именно здесь располагалась харчевня, о которой, загодя оповестил дорожный знак – то ли предупредил, то ли предостерёг. Завидев избу, Колыванов не стал пререкаться, покладисто сбавил скорость, медленно съехал с шоссе, под скрип тормозов покатил на стоянку, даже пешеходы двигаются быстрее. Напарник тотчас распахнул дверцу и готов был сигануть вниз, словно десантник-парашютист.

К вящим мукам голодных, над местностью висел одуряющий запах жареного на углях мяса, которое в других местах планеты называют барбекю. Головокружительный запах растёкся далеко окрест, окутал стоянку, вознёсся над дорогой, над лесом, над всем бренным миром. Тягин понюхал воздух и едва не лишился сознания. От нетерпения он бестолково ёрзал, бесконтрольно сучил конечностями, мелко и суетливо трясся, словно тело бил копотун, неподвластный сознанию и уму.

– Ты идёшь?! Тебе что-нибудь заказать?! – надо отдать ему должное, в спешке-горячке Тягин не забыл про напарника.

– У меня свой харч, – без эмоций, экстаза и экзальтации Колыванов расстелил перед собой матерчатую салфетку с кокетливой бахромой по краям.

– Тогда я побежал! – второпях бросил Тягин, готовый к немедленному десантированию, но его настиг рассудительный голос напарника:

– Так и побежишь? Голый и босой?

– Ах ты, мать честная! Совсем голову потерял! – Тягин на лету изменил курс, прервал траекторию летящего тела и принялся впопыхах судорожно одеваться.

Тем временем и Колыванов не терял времени понапрасну. Без спешки, аккуратно, со знанием дела, с чувством, с толком, с расстановкой он разместил на салфетке нож и вилку, хлеб, соль, баночки с домашними салатами, разнообразные специи и соусы. Подготовка много времени не заняла, но разожгла аппетит. С особым тщанием и любовью Колыванов выложил лоснящуюся, золотисто-янтарную курицу, которую умело зажарила в дорогу жена.

Если нам не изменяет память, о курице уже шла речь, народ изрядно высказался. Тема, однако, не исчерпана, курица не солена, не перчена, и если никто не против, мнением народа не стоит пренебрегать.

А и то правда, курица ещё в гнезде, а хозяйка печь разжигает, сковороду вздумала греть. В свою очередь, народ многие явления из своей жизни по куриной повадке меряет: курица пьёт – на небо смотрит, пьяница пьёт – в землю уткнулся, курица на седало – прялья за пряслице, курицу не накормить – прожорлива, бабу не нарядить – разборчива. Да кто ж нас не знает, нашей породы не ведает, поневоле курицу помянешь: мужик курицу не поймал, а уже ощипал, курица ещё яйцо не снесла, а хозяйка уже на базар спешит – цыплятами торговать. К слову напомним, курица по зёрнышку клюёт, да сыта живёт, обжора в три горла жрёт – за ушами трещит, а голодным ходит. Нередко, впрочем, курица и уважением пользуется. Да и как иначе, курица по одному яйцу носит, да каждый день, другие птицы обильней несутся, да раз в году. Случается, курице и должное отдают. Как не отдать, если курица кудахчет, да хоть яйца носит, а что кочет зря глотку точит? И уж, конечно, яйца курицу не учат. Ещё на ум приходят беглые мысли о нелепостях и несуразице в нашей жизни: курочка бычка родила, поросёнок яичко снёс… Ещё присутствует в народе загадочное мнение, которое, как ни старайся, на трезвую голову трудно уразуметь: курица да корова – ранний обед. К чему бы это?

Если откровенно, на бедного Тягина больно было смотреть. Его рот и горло стянул болезненный спазм, жареная курица, похоже, заворожила шофёра, загипнотизировала, заколдовала, он не сводил с неё глаз, видно, картина произвела неизгладимое впечатление.

– Жена, небось, постаралась? – после долгого молчания спросил он с некоторой обидой.

– Жена, – подтвердил Колыванов, принимаясь за трапезу.

– Мужу… любимому… в дорогу…– обида в голосе неуклонно росла.

– Угу, – мычливо кивнул Василий и не мог членораздельно и слова произнести по причине набитого рта.

Неподвижно и немо, в глубоком молчании, с мучительным страданием в лице, Тягин пристально наблюдал, как напарник поглощает еду. В свою очередь, и Колыванов как бы не замечал чужого присутствия, не терял хладнокровия, не обращал внимания, тщательно жевал, полностью отдавшись процессу. Что ж, всякое время переходчиво, всяк хромает на свою ногу. Не выдержав смертных мук, Тягин пулей вылетел из кабины, в сердцах так хлопнул дверцей, что жаренная курица подпрыгнула на салфетке и, как перелётная птица, едва не умчалась в дальние края.

Нет резона спорить, выше лба уши не растут. Время на время не приходится, вчера не догонишь, от завтра не уйдёшь. Насытясь, Колыванов не растягивал удовольствия, но выбрался из кабины – то ли ноги размять, то ли естественная надобность проявилась в натуре, недвусмысленно и конкретно напомнила о себе. Если говорить начистоту, порядки и нравы в родном отечестве переменчивы не хуже погоды, даже флюгеру угнаться нелегко. Ещё совсем недавно придорожные туалеты на большинстве магистралей были вполне доступными для отдельных граждан и для широкой общественности, не исключая и праздной публики, которая беспрепятственно и повсюду снуёт туда и сюда в силу беспокойного характера, а крометого, зависит от неопределённых и непредвиденных причин.

Отыскав туалет, шофёр без лишних раздумий сунулся на порог, однако не тут-то было, дверь украшал замок. Вдобавок к замку при двери на посту дежурила ключница, злобная, как сторожевой пёс, старуха.

С какой стороны ни взгляни, народ к месту определил: стара баба, сварлива да вредна, но не везти же на погост. Старики тоже разные, один стар да умён, два угодья в нём, а другой стар да упрям, ни людям, ни нам. Никто не спорит, старость не радость, смерть не корысть, но и то правда, стара берёза, да корень свеж, стара плотва, да уха сладка.

– Закрыто! – объявила старуха неподкупным голосом, похожим на скрип несмазанной телеги, и въедливым, как толчёное стекло.

– Открыть можно? – непринуждённо или даже фривольно, практически игриво поинтересовался Колыванов с независимым видом: не столько, мол, надо, сколько разбирает интерес.

Вместо позитивного отбывета старуха бесстыдно выдвинула ультимативное требование:

– Покажи чек!

– Какой чек? – не понял Колыванов.

– Тебе в кассе чек дали?

– В какой кассе?

– Экий ты непонятливый! – от досады и недовольства старуха озлобилась ещё больше. – Ты машину у нас заправил?

– В Москве полный бак залил! – хвастливо, с очевидной спесью и недальновидным чванством усмехнулся Колыванов.

– Может, поел у нас?

– Поесть поел, но харч свой. Жена снабдила.

– Вот так все норовят, – бранчливо проворчала, ворчливо пробренчала ключница. – Ты мне толком скажи: покупку у нас совершил?

Стыдно, конечно, признавать собственные грехи, но из стыда похлёбку не сваришь. Колыванов молча и без сожаления качнул головой – нет, мол, не совершал, и она посуровела сразу, насупилась, обидчиво поджала губы и буквально на глазах до крайности постарела. Какие наши годы, народ давно усвоил, старое дерево скрипит, да не ломается, старую собаку к цепи не приучишь, старый пёс на ветер не лает.

– Ничо у нас не купил, а нужда взнуздала, так и к нам?! Дескать, пусти бесплатно, а ты за мной, старуха, мой да подтирай! – предъявила она тяжёлые обвинения и решительно, без толерантности, снисхождения и терпимости объявила зубодробительный приговор. – Накося выкуси! Отойди, злыдень! Не дам зазря чистое помещение испоганить!

Что ж, народ знает, старого дятла на гнезде не изловишь, старого воробья на мякине не проведёшь, старая ворона зазря не каркнет. От несправедливости и напора у шофёра в полном смысле опустились руки, ослабли ноги, присох язык. Но и то правда, хочешь справить нужду в цивилизованных условиях, имей веские основания, докажи свои права. А иначе всяк захочет, любой вознамерится, каждый пожелает, тогда как право надобно заслужить, заработать, удостоиться и завоевать. А нет прав, хочешь-не хочешь – от ворот поворот, плачь и стенай, умойся и утрись, иди на все четыре стороны, проваливай, как говорится.

Верь-не верь, но как ни смотри, время времени рознь, временем и сухой ломоть за пирог сойдёт, временем и вода шампанским возомнится. У нас всяк умён, кто сперва, кто опосля, да всем на дороге не перекланяешься. Перво-наперво пришло Колыванову в голову заявить решительный протест. Ну и возражения, конечно. Дескать, права человека и хартия вольностей. Дескать, свобода мнений и перемещений. Дескать, узурпация власти и ограничения личности. Дискриминация, одним словом.

Разумеется, в наглядном виде наблюдались всевозможные посягательства, различные вымогательства, злонамеренные проявления, злокозненные поползновения, злопыхательские высказывания, а кроме того, присутствовали незаконные выпады против всеобщего гуманизма и всепроникающей человечности.

По совести говоря, замахнуться может каждый, да не каждый сподобится ударить. При желании Колыванов мог обратиться в суд, в правозащитные организации, в международный трибунал, погнать волну в прессе, объявить голодовку и бойкот или предъявить ключнице претензии через общество потребителей и обжаловать её поведение в органах власти.

С другой стороны, шофёр мог устроить демонстрацию силы, поиграть мышцами, пойти на приступ и взять сортир штурмом, не считаясь с потерями. К счастью, Василий своевременно одумался, проявил самообладание и выдержку, одёрнул себя и не стал метать бисер, пылить, раздувать скандал.