Владимир Гоник – Год семьи (страница 36)

Нет, при всём желании нельзя было закрыть глаза на своеобразие и самобытность русской провинции, которая с непривычки бьёт заезжего человека промеж глаз, вводит в оторопь и помрачает ум. Вместе с тем и одновременно присутствовали в окружающем пространстве притягательная привлекательность, привлекательная притягательность натуральной жизни народа в её естественном, словно в заповеднике, природном виде. Без прикрас, без вранья, без чужого влияния. Понятно, что вдали от столиц, от больших городов, автострад, торговых центров и аэропортов, хотя на далёком фоне мирового прогресса и уж, конечно, в условиях общего развития планеты.

Надо ли говорить, понапрасну сотрясать воздух, если и без слов всё ясно-понятно. Как ни оценивай, придирайся-не придирайся, голая правда в том и состоит, что Василий Колыванов с его неповторимой индивидуальностью, с непостижимым, необъятным и неистощимым внутренним содержанием никогда не отделял себя от народа и народу не противопоставлял. Как бы кто ни высказывался, но если смотреть в корень, шофёр без сомнений и колебаний неизбежно представлял из себя плоть от плоти и кровь от крови народа, хотя иногда, время от времени или реже, от случая к случаю, между народом и Колывановым устанавливалось некоторое расстояние, наблюдалась дистанция, умолчать о которой никак нельзя. Никто, собственно, и не умалчивает, не утаивает, не скрывает, дистанция возникала сама собой – как невольно, так и непроизвольно, грех искать чей-то умысел или вину.

Умысел, как известно, за пазухой камень держит, вина, в свою очередь, голову клонит, грех греху рознь, грех не уложить в мех, а у нас-то нынче грех не грех, только людям смех.

Вообще, если честно, дистанция чаще образуется там, где ум и характер личности заметно выделяются из толпы. Но это вовсе не означает, что народ и Колыванов располагались на разных полюсах. Нет, отнюдь, напротив и даже наоборот. Сами того не подозревая, народ и Колыванов взаимно обогащали друг друга, а кроме того, дополняли – каждый со своей стороны.

Между тем, пока шофёр сосредоточенно размышлял над исключительным своеобразием русской провинции, пока осмысливал её самобытное, неподвластное уму и глобальному процессу существование, в койке за спиной лениво заворочался напарник, сонно разлепил натруженные очи и поднял голову: . –      Где мы? – полюбопытствовал Тягин без особого интереса, голос оказался сиплым и неразборчивым по причине длительного молчания, пересохшего языка и косноязычия речи.

– Скоро Париж, – вполне серьёзно ответил Колыванов, не предполагая кого-то обидеть и кого-то задеть.

– Да уж, Париж! – с досадой поморщился Тягин, учуяв запах унавоженных огородов. – Весь свой Мухосранск провоняли!

– Это не Мухосранск, – спокойно возразил Колыванов.

– А что?

– Россия. Глубинка. Провинция, – в спокойной тональности, в миролюбивом ключе, в толерантной манере оповестил Василий.

– Пьянь! Вонь! Рвань! – в сердцах охарактеризовал Тягин.

– Обоснуй, – уравновешенным образом, терпимо и хладнокровно предложил Колыванов.

– Никакой цивилизации. Одна шелупонь.

– Не могу согласиться. Во-первых, не шелупонь.

– Да ты глянь на них! – кипятился напарник. – Смотреть тошно! Кто они, по твоему?!

– Население. Земляки. Соотечественники, – пожал Василий плечами.

– А во-вторых?

– Во-вторых, это не вонь.

– Как не вонь?! Вонь!

– Нормальный деревенский запах, Лучшее в природе удобрение. Иностранцы давно оценили, большие деньги платят.

– За что?

– За навоз. Экологически натуральный продукт, никакой химии. Исторически себя зарекомендовал.

– Ну ты и соглашатель! – осуждающе помотал головой напарник. – Разуй глаза, Колыванов! Народ по уши в дерме! Где культура, где?!

– Культура – дело наживное, – примирительно заметал шофёр.

– А бабы?! На кого глаз положить, Василий?! С кем сердце успокоить?

– Не бабы, а женщины.

– Глянь, какие страшные!

– Не скажи. Ты порхаешь по жизни, как мотылёк, приземлиться не можешь. А кроме того, мужики виноваты. Такие, как ты.

– Чего, чего?! – Тягин сделал вид, что ослышался, что подвёл его слух и щурился свысока, насмешливо кривил губу.

– Внешний вид женщины зависит от мужчины, – убеждённо заявил Колыванов.

– Это почему? – капризно, ломко и даже с явным вздором спросил напарник.

– Окружи женщину любовью, вниманием и заботой, и она расцветёт.

– Любая, что ли? – недоверчиво глянул Тягин.

– Любая!

– Уверен?

– Убеждён! Было бы желание, – твёрдо ответил Колыванов, ничуть не сомневаясь в полной своей правоте. – Ты попробуй. Женись и посмотри.

– Ну да, разбежался! Щас всё брошу, побегу жениться!

– Хоть бросай, хоть не бросай, но ты, Тягин, спесь проявляешь и презрение демонстрируешь. Вроде бы ты из другого теста.

– Из какого я теста?! – едко глянул и задиристо поинтересовался напарник.

– Вроде бы к нашей жизни ты отношения не имеешь. Вроде бы прибыл издалёка и смотришь чужими глазами. Вроде бы не в силах терпеть и не понимаешь, как можно так жить, – подробно растолок, разжевал, растолковал свою позицию Колыванов. – Отстраниться хочешь, отмежеваться?

– Тебе, что ли, вонь по нраву?! – возмутился напарник.– Можно подумать, ты портянки нюхаешь!

– Портянки не ношу, – кратно известил шофёр.

– Вот именно, о том и речь! Оx – ox – ох, я не такая, я жду трамвая! -

с вызовом, но и жеманно, как бы копируя женское кокетство, передразнил его Тягин.

– Ну вот, в бутылку полез, – с сожалением отметил Колыванов.

– Не люблю, когда меня унижают! – нервно или даже взвинчено объяснил Тягин.

– Ничего подобного! – решительно отказал ему Колыванов. – Никто тебя не унижал, никто не оскорблял. Это ты всех унизил и оскорбил. Запах, видите ли, ему не нравится! Цивилизация отсутствует! Культуры не хватает! А где твой патриотизм?!

– Патриотизма у меня навалом! Чересчур и больше! Мне питания не хватает! – напарник выпростал себя из одеяла и голый по пояс, босой и весь какой-то взъерошенный, всклокоченный, взлохмаченный просочился между спинками кресел.

Плюхнувшись в полураздетом виде на сидение пассажира, Тягин выудил из сумки батон и пакет молока. Для проверки съедобности напарник постучал батоном по щитку, звук образовался вполне индустриальный, практически заводской, как будто фабричный пролетарий употребил металл.

– Машину повредишь, – предостерёг напарника Колыванов.

– Зачерствел слегка, – согласился Тягин и обнаружил, что молока в пакете кот наплакал, да и то скисло. – Патриотизма у меня выше крыши, а с продуктами совсем худо.

Не надо распинаться, не стоит растекаться, не будем распыляться и распаляться погодим. С полным нашим сожалением, с нескрываемым огорчением тихо выразим сочувствие всем голодным, и не забудем, что голод не тётка, пирогом не потчует, калача не поднесёт. Народ пробавлялся впроголодь, изгилялся с голодухи от недоедания кто во что горазд, кого как угораздит. Брюхо, де, не лукошко, впрок не наешься и не напасёшься, пора бы знать. С другой стороны, голод не сосед, не зевака, не прохожий, от него не уйдёшь и не убежишь. Да что суесловить, прописную истину всяк без слов знает, а кто не знает, дойдёт своим умом: голодный и от камня откусит, голодной курице просо снится, голодному Федоту репа и пустые щи в охоту, голод и волка из леса гонит и так далее, так далее без конца. Видно, пришлось народу изрядно поголодать, знает не понаслышке.

Дискуссия, понятное дело, угасла сама собой, как огонь в безвоздушном пространстве. Что спорить, если голод негативно, непродуктивно, неконструктивно влияет на ход и содержание мысли, а принципиальные разногласия на голодный желудок теряют всякий смысл.

Вскоре дорожные знаки оповестили экипаж о близкой удаче. Скрещенные вилка и ложка в белом квадрате на синем фоне означают пункт питания и всегда радуют проезжего человека, даже если он сыт, одет, обут. Знак, похоже, намекает, что в пустыне теплится жизнь, что не так страшен чёрт, как его малюют, что судьба благосклонно улыбнётся и колесо фортуны вот-вот повернёт в правильном направлении. Другими словами, голодная смерть уже никому не грозит. И какой резон таиться и скрывать, русский народ давно усвоил, что голод старит и крючит, а радость прямит и молодит. Вот и Тягин, завидев знак, радостно встрепенулся, оживлённо потёр ладони и проглотил слюну. Предвкушая еду, он ёрзал, сгорая от нетерпения, всматривался заинтересованным взглядом в поисках заветного места, где, наконец, сбудется мечта.

– Притормози, Василий, – скромно обратился напарник. – Я хоть заправлюсь слегка.

– Остановка не запланирована, – безучастно как-то, практически индиферентно или даже казённым голосом ответил безадресно Колыванов. – Ещё сто километров осталось.

– У меня от голода живот подвело! – скандально вспыхнул Тягин. – Сто километров мне не протянуть. Хочешь, чтоб я околел?! На твоей совести будет!

Если честно, его можно понять. До запланированной остановки он и впрямь мог не доехать, не дожить, не дотянуть. В конце концов, мало ли путешественников трагически погибли в дороге от голода, примеров вдоволь и больше, нужен ли ещё один? Впрочем, гуманизм и человеческое отношение к шоферам играют в мире тоже далеко не последнюю роль. По здравому смыслу и выводам ума, сочувствие и забота способствуют производительности труда, ведь от голодного шофёра мало проку, да и спрос с него невелик. А если думать об экономических показателях, как ежедневно, ежечасно, ежеминутно думал о них Колыванов, который дотошно вникал в бухгалтерию и регулярно пёкся о рентабельности перевозок, о балансе дебета с кредитом, о сальдо-бульдо, то остановка по причине еды и пищи, в конечном счёте, окупится.