Владимир Гоник – Год семьи (страница 35)

Взвесив мысленно соображения ума, Колыванов с пристрастием обдумал сон жены. Трещины в горшках означали непредвиденные трудности в семье, красноречиво и явно сулили нежелательную перемену. Не зря народ в своём фольклоре уделял горшкам пристальное внимание. Во-первых, горшок в печи котла боится. Во-вторых, на кухне горшок котлу завидует, хотя у обоих чёрные бока. В-третьих, горшок с горшком в печи и то стыкаются, а уж человек с человеком в миру и подавно. В-четвёртых, пусть горшком назовут, лишь бы в печь не сажали. В-пятых – да мало ли, всего не перечесть.

Однако суди-не суди, ряди-не ряди, Колыванов, к своему огорчению, впоследствии лично убедился, что сон жены оказался вещим и пришёлся в руку. Разумеется, посетили шофёра грусть и печаль, потому как сон предрекал, предвещал, пророчил мытарства, семейные невзгоды и неурядицы, бесконечную маяту.

Между тем, напарник, бедняга-бедолага, заждался, должно быть, в Магистральном тупике, где бил в гостинице баклуши, изнывал от безделья и скуки и наверняка беззастенчиво приударял за женским полом, как случалось уже не раз. На прощание Колыванов дал жене зарок, пообещал в дни разлуки подвергнуть насущные вопросы, назревшие проблемы, наболевшие трудности прицельному анализу, сделать беспристрастный вывод, и с помощью умозаключений найти решение.

– Взвесим, обсудим, решим! – пообещал он твёрдо без тени сомнений.

– Я провожу тебя, – предложила жена и воспользовалась духами, чтобы подчеркнуть свою индивидуальность.

Из передовых открытий и достижений научной мысли известно, что запахи связывают людей с прошлым. Любую новость и любое событие, как правило, сопровождает тот или иной запах. Если впоследствии, когда-нибудь, спустя годы или десятилетия человек учует знакомый запах, то без труда вспомнит давнее событие в подробностях или даже в мелких деталях.

Какие сомнения, Колыванов, разумеется, знал научную теорию и не раз убеждался в её справедливости. Вот и племена индейцев в Южной Америке пользовались запахами как записной книжкой. Под памятное событие индейцы нюхали пахучее растение и хранили его в полой тыкве с плотной затычкой. Спустя время при необходимости хранитель тыквы вынимал затычку, давний запах оживлял память и возвращал человека в прошлое.

Однако наука наукой, теория теорией, а практические вопросы решаются в каждом конкретном случае. Учуяв запах, которым воспользовалась жена, шофёр догадливо опознал духи. Запах всколыхнул память и надоумил Колыванова на плодотворную мысль, которая осенила его, пронзила насквозь и глубже.

– Рая! – находчиво воскликнул Колыванов, сообразив в уме, что женское имя и духи неразрывно и неразлучно связаны воедино. Запах, по крайней мере, способствовал прозрению.

– Что, милый? – встрепенулась жена, удивлённая неожиданным вниманием и непредсказуемым поворотом событий, а кроме того, до крайности заинтригованная внезапно проснувшимся интересом.

– Рая! Раечка! Раиса! – оживлённо, повторял Колыванов и, как ребёнок, простодушно радовался догадке.

Нет смысла переливать из пустого в порожнее и толочь воду в ступе. Пока Колыванов задумчиво поглощал завтрак, жена не теряла времени понапрасну, но привычно зажарила курицу в чесноке, тщательно упаковала и снабдила мужа в дорогу.

Ничего не попишешь, только и оставалось, что из Крестьянского тупика направить фуру в Магистральный тупик, где заждавшись, маялся и коротал время напарник. Надо ли говорить, по здравому смыслу, по разумению ума, по режиму и расписанию маршрута экипажу давно следовало оптимистичным и жизнеутверждающим образом рассекать на трассе земное пространство. Без слов понятно, с каким нетерпением ждала их дорога.

Глава 12

По наблюдениям медицинских сестёр и братьев, если наморщить лоб, то серое вещество мозга, его извилины и кора продуктивно улучшают работу. Как следствие, оживает, естественно, память, на ум приходят доброкачественные мысли, недовольство улетучивается, жизнь рисуется в привлекательном свете и, конечно, с выгодной стороны. Между прочим, те же братья и сёстры утверждают, что душевный комфорт трудящиеся граждане испытывают в тех редких случаях, когда берутся за привычное дело. Сердце тихо радуется, душа поёт и непринуждённо излучает оптимизм

А коли взялся за чужой гуж, сел не в свои сани, напялил чужую личину, в настроении преобладают тревожные краски и беспокойные нотки, заметно снижаются работоспособность и гемоглобин, падает уверенность в собственных силах и в завтрашнем дне. Словом, чувствуешь себя не в своей тарелке. Но и то правда, чужая душа – потёмки, чужой хлеб – поперёк горла, чужой человек – в доме колокол, чужим ртом сыту не бывать. Народ, однако, и сомнительно высказывался, чужая жена – лебедь белая, своя – полынь горькая, но Василий мнения не разделял, а напротив, возражал и опровергал.

За рулём, ежу понятно, Колыванов надеялся исключительно на себя. В дороге жизнь мнилась устойчивой и определённой, как широкая автострада: набрал скорость и рули, держи нос по ветру, грудь колесом, язык за зубами, ушки на макушке, хвост торчком, а живот держи впроголодь, чтобы, не дай Бог, не уснуть за рулём.

По мнению знатоков, по длительным наблюдениям, моряк чувствует себя в своей тарелке исключительно на борту судна. Не секрет, берег манит и привлекает, но лишь издали, а с близкого расстояния сухопутная действительность полна трудностей и забот. Говоря проще, береговые условия пугают морехода или даже страшат. Неуверенность, во всяком случае, присутствует, морской волк на суше чувствует себя, как правило, неуютно, неприглядно, неприкаянно, испытывает неудовлетворённое и неудовлетворительное состояние, которое реально подтачивают организм, как ржа железо.

Под углом общего мнения и в силу личных впечатлений жизнь на берегу для корабельного экипажа полна сложностей и мнится непонятной или вообще непостижимой. Увы и ах, непостижимой, недостижимой, неосуществимой! Как ни повернись, всё не по Сеньке шапка. Словом, тянет моряка на берег – ещё как тянет! – но предчувствия, предвзятость и предубеждения нарушают душевное равновесие, препятствуют сердечному покою, отбивают вкус к жизни и снижают аппетит.

Надо ли говорить и повторять, а кроме того, повторять и говорить, что шофёр-дальнобойщик тот же моряк? Надо ли доказывать, что фура – та же посудина? И уж совсем не зря и не случайно знатоки в узких кругах называют фуру шаландой, морская терминология в свете грузовых перевозок кажется вполне уместной, даже спору нет. Вот и Колыванов в полный рост ощущал себя человеком только за рулём. Хотите, верьте, хотите, нет, но именно в кабине Василий отдыхал душой. Кто бы спорил, без дороги шофёр, словно корабельщик на сухопутье.

Уместно заметить, после ночлега в Москве Тягин всю дорогу беспричинно спал. Едва подобрал его Колыванов в Магистральном тупике, напарник без видимых оснований забрался в бортовую койку, которая в полной боевой готовности располагается в кабине, нескромно и беззастенчиво уснул, дрыхнул беспробудно, только и оставалось, что гадать о причинах.

Между прочим, выбор мнений был на редкость скудным. То ли напарник безответственно пренебрёг трудовым законодательством и бессовестным образом игнорировал предусмотренный законом сон, а сам всю ночь напролёт безобразно кутил, беспечно и беззаботно играл в карты, бездумно злоупотреблял алкоголем, то ли по извечной легкомысленной привычке крутил мимолётный и быстротечный роман, то ли через край переполнился столичными впечатлениями, и организм от избытка чувств нынче погрузился в дрёму. А возможно все причины сошлись, совпали, срослись вместе – в одном флаконе, как принято говорить.

Тем временем исправно работал мотор, грузовик ходко шёл с тугим ровным гулом, решительно и энергично отстреливал назад дорожные столбы. Мимо стремглав летели обочины, незначительные постройки, размётанные ветром копны сена, шлагбаумы переездов, кусты и деревья, но медленно и широко на заднем плане разворачивался скромный и застенчивый русский пейзаж.

Как ни оценивай, наш пейзаж, надо признаться, не кружит голову и не бьёт наотмашь по глазам, как случается в зарубежных странах, где на господствующих высотах гордо высятся феодальные замки, а в долинах и на склонах холмов среди зелени укромно прикорнули черепичные крыши причудливых средневековых городков. Нет, русский пейзаж, по мнению Колыванова, и родная природа не отличались яркой живописью, но отзывались томлением в груди, невольно и непроизвольно выжимали из чувствительного сердца непрошенную слезу.

Если присмотреться, русский человек слезлив, потому как много горя видел. А горе, как известно, слезой исходит. Впрочем, народ в большинстве своём убеждён, что слезами горю не поможешь. Всплакнуть слезливому, что вздохнуть – проще простого, слезой умыться, что брагой упиться, слезливый слезой обольётся, смешливый от смеха надорвётся – выходит так на так.

Разумеется, в населённых пунктах Колыванов в соответствии с правилами движения сбавлял неуместную резвость, в глаза беспрепятственно и непроизвольно лезли или даже бросались подробности родной страны: неказистые постройки, пыльные улочки, мусорные свалки, грязные пустыри, ухабы, бездорожье, покосившиеся и обшарпанные дома, пятна сырости и копоти, тусклые стёкла, обугленные пепелища, накренившиеся заборы и щелястые, продуваемые ветром нужники на задворках, крикливые простоволосые тётки, неопрятные старухи в платках, шаткие граждане мужского пола, неуверенно, будто наощупь, бредущие по непонятной надобности, кто их знает, куда. И, конечно, бесчувственные и безучастные тела пропойц, неподвижно, как павшие на поле боя, лежащие там и сям в лопухах, в лебеде, в чертополохе – то ли залежались с ночи, то ли залегли с утра.