Владимир Гоник – Год семьи (страница 31)

Что ж, и глупому дураку ясно, что Колыванов не отсиживался в кустах, не умывал рук, не замыкался в себе – ничего, мол, не знаю, моя хата с краю. Напротив и скорее наоборот в силу гражданского долга и гуманных чувств испытывал ответственность за напарника, как старший за младшего, взрослый за ребёнка, офицер за солдата, начальник за подчинённого, белый за чёрного, учитель за ученика.

Нет, не зря Колыванов круглые сутки и в любую погоду пользовался на автобазе заслуженным уважением. Как ни суди, не мог Василий оставить напарника в столице без своего призора и попечения, не мог бросить в бездомном виде на произвол судьбы. Хотя особо следует напомнить и отдельно следует подчеркнуть, самого Колыванов с нетерпением ждали в родном доме жена и дети, ждали-дожидались, считали минуты и часы.

Так или иначе, именно по причине гражданской ответственности, гуманного долга и человеческой солидарности экипаж исколесил всю Москву. Рабочее общежитие в районе Мамыри второй день обживали активисты нетрадиционной ориентации, прибывшие на региональный слёт, и участники движения в защиту уличной торговли.

Справедливости ради стоит оговориться, ночной администратор пошла Тягину навстречу и предложила сдать в аренду личную койку – безвозмездно, но не бескорыстно, в этом и крылся изобретательный секрет. Хотите, верьте, хотите, нет, женщина в одностороннем порядке выдвинула обязательное условие: койку она сдаст внаём, но сама из неё не уходит, останется до утра.

К огорчению Колыванова, напарник склонен был согласиться. Василий не на шутку расстроился, легкомыслие Тягина в который раз оказалось для него неожиданностью, в который раз огорчило насквозь, ранило навылет.

– Неужто мне на улице ночевать? – обосновал и аргументировал свою позицию напарник.

Тем не менее и однако, ночь напролёт в одной койке с администратором общежития Колыванов счёл слишком высокой платой за постой.

– Ничего себе, цену заломила! – возмутился Колыванов. – Таких цен в природе нет!

– Рыночные условия, – напомнил Тягин. – Сейчас всюду дороговизна.

– В условиях рынка цена соответствует товару, – проявил экономические познания Колыванов. – Ты глянь… Цена заоблачная, а качество товара довольно посредственное.

– А инфляция? – возразил напарник.

– А духовные принципы? – привёл неопровержимый довод Василий.

Говоря откровенно, Колыванов не мог своими руками толкать напарника на безответственные и легкомысленные поступки. К неудовольствию Тягина, который мечтал о полноценном отдыхе, Колыванов отверг предложение, и экипаж продолжал колесить по Москве в поисках ночлега.

– Странное название Мамыри, – задумчиво рассудил Тягин. – А где Папыри?

Что ни говори, похоже, не заладилось, не затеялось с ночлегом в бескрайней Москве, хочешь-не хочешь, приходится признать. Местность Нижние Котлы отказала Тягину в ночлеге по причине аварии водопровода, в проезде Соломенной Сторожки медицинские врачи объявили санитарный карантин. Вдобавок ко всему на улице 13-ая линия Красной Сосны клали асфальт, улицу Чугунные Ворота перекопали вдоль и поперёк – ни пройти, ни проехать, а улицы Верхние Поля и Нижние Поля погрузились в кромешную темень по причине отсутствия электричества.

И уж если не везёт, то не везёт во всём или, как говорится, пришла беда – отворяй ворота.

То-то и оно, народу известно, беда не ходит одна, беда семь бед приводит. Да что удивляться, языком распаляться, напасть вокруг рыщет, беда людей ищет. И уж, конечно, беда беду родит, беда беду накликает, беда на беде беду погоняет, беда беду бедой затыкает. Пора бы и умолкнуть, прикусить язык, но беда с нужей лезут наружу, беда не дуда – станешь дуть, в глазах муть, слёзы капают. Только и остаётся, что уповать: беда, что вода, приходит на двор нежданно-негаданно, да и схлынет также.

Между тем, ночлег по-прежнему оставался несбыточной мечтой, они и на шаг не приблизились к цели. И уж казалось бы, как говорят в народе, ноги с подходом, руки с подносом, сердце с покором, голова с поклоном, язык с разговором, а толку и проку как не было, так и нет. В Левом тупике и соседнем с ним Упорном переулке шумно гуляла свадьба, запрудила, заполонила тротуары и мостовые, на улице Матросская тишина и в Последнем переулке маленькие гостиницы оказались на ремонте, что поделаешь, куда ни кинь – всё клин.

Как ни горько сознавать, но свои причины обнаружились и в Марксистском, и в Коммунистическом переулках, и на скромной улице Аллея Пролетарского Входа. Надо отдать напарнику должное. Поиски ночлега Тягин переносил на редкость стойко, с примерным терпением и неожиданной выдержкой – ни жалоб, ни упрёков, ни обид, только иногда присвистывал от удивления, сражённый размерами и достопримечательностями столицы.

Если честно, экипаж уже потерял надежду, и Колыванов готов был забрать напарника домой, как вдруг неожиданно порадовал Магистральный тупик. Сказать по правде, никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь, Москва слезам не верит, на жалость её не возьмёшь. К слову сказать, Магистральных тупиков экипаж обнаружил вдвое больше, чем требовалось для счастья. Первый и второй тупики сходились углом и оказались широкими улицами с оживлённым движением, но главный сюрприз ждал шоферов впереди: в тупиках на любой срок сдавались внаём койки, комнаты, квартиры – вселяйся, располагайся, водворяйся и обосновывайся заодно. Не иначе, как повезло, наконец, редкая оказия – живи, не хочу.

– Никогда не думал, что заночую в Магистральном тупике, – оценил местность Тягин.

– Не нравится? – поинтересовался Колыванов.

– Ещё как нравится! Дух захватывает! Одно название чего стоит! – выразил неподдельный восторг и чистосердечное восхищение напарник. –      Ещё бы! Звучит-то как: Магистральный тупик! Большой умник придумал, – безоговорочно поддержал напарника Колыванов.

Теперь можно было и о себе подумать. Убедившись, что напарник устроен, Колыванов попрощался в дружелюбной манере, приветливо махнул рукой. Да, вёл себя Тягин в дороге вздорно и необдуманно, но Василий не держал зла, не поминал лихом и не ставил каждое лыко в строку.

– Отдыхай, – сказал он доброжелательно. – Утром я за тобой заеду.

Говоря откровенно, на бедного Тягина больно было смотреть. Его взяла оторопь, он растерянно застыл, замер, окаменел, пялился очумело не в силах слово произнести.

– Не понял, – произнёс он глухо и был скован телом, как голый на морозе. – А ты куда?

– Домой,– ответил Колыванов непринуждённо и добросердечно, чтобы не обременять напарника досужими мыслями и тяжёлыми домыслами.

– Полегче, помягче, поделикатнее… – советовал внутренний голос, заботясь о душевном состоянии Тягина, потому как неосторожное слово или даже взгляд, способны повредить здоровье, нанести ранимому человеку психическую травму.

Впрочем, помогло мало, напарник тупо таращился, словно баран на новые ворота, и выглядел, как закоренелый двоечник, который тужится, силится, напрягается, но не берёт, не берёт в толк, что происходит и о чём речь.

– Так ты в Москве живёшь? – усилием воли и напряжением мозга сформулировал мысль Тягин, в голосе присутствовали робость и неуверенность, а по внешнему виду было понятно, как страшится он собственной догадки.

– И в Москве тоже, – буднично ответил Колыванов с присущей ему скромностью, точно разговор касался прописной истины, не требующей объяснений. – Я вообще всегда дома ночую.

– А как это? – тупо, в полном недоумении спросил Тягин упавшим голосом, будто растерял запас последних жизненных сил, мозг напрасно тужился и бесполезно напрягался на холостом ходу.

Говоря откровенно, признания Колыванова буквально ошеломили напарника, заметно потрясли, надломили и почти сразили. Оторопев, он растерянно не находил себе места и не мог сосредоточиться на выводах ума. Не стоит, однако, подозревать, Колыванова в жестокости и бессердечном отношении к людям.. Как сын великого народа он не искал конфликтов, конфронтаций, противостояний и противоборств, но безоговорочно надеялся на качественное взаимопонимание и мирную взаимосвязь. Как говорится, имеющий глаза, да увидит, имеющий уши, да услышит, имеющий руки, возьмёт, имеющий ум, поймёт.

Словом, если по справедливости, Колыванов не лез напролом, не ломился в открытые двери, не спешил поперёк батьки в пекло, никого не забрасывал шапками, не вешал лапшу на уши, никем не помыкал. Нет, Василий отнёсся к напарнику исключительно бережно, терпимо, гуманно, с полным пониманием или, говоря проще, с толерантной транспарентностью, с транспарентной толерантностью, если перейти на доступный шоферам язык. Колыванов вообще и в принципе относился к людям, как дипломированный врач, давший клятву Гиппократа, и всегда следовал главному принципу медицины: НЕ НАВРЕДИ!

– А как это? – в безнадёжном состоянии повторил Тягин после изнурительной умственной работы, которая завела в тупик.

Если смотреть в суть и в корень, то при всех разногласиях и противоречиях Василий щадил напарника и проявлял человечность, чтобы не ранить ненароком, не нанести повреждений хрупкому сознанию, не причинить душевных страданий и неоправданных мук.

– Для меня вся Россия – дом родной, – приветливо и подробно объяснил свою позицию Колыванов, вспомнив патриотические песни общественного звучания, гражданского содержания, бодрого настроения, оптимистичного направления.