Владимир Гоник – Год семьи (страница 29)

– Твою точку зрения, Василий, я понимаю, но не разделяю, потому как она мне поперёк души. Ежели смотреть в корень, для успешной работы и полноценного существования мне требуются свежие чувства и разнообразные впечатления. Иначе я увяну, скукожусь, дам дуба, отброшу коньки.

Нет смысла изображать невесть что, привередничать и выламываться, всё, что случается – к лучшему, пора бы знать. За окном проносилась Россия, просторная и живописная территория, где Колыванову по факту рождения выпало жить. Многие народы спокон веку мечтали здесь осесть и обосноваться, но судьба распорядилась иначе. Впрочем, Колыванов не сожалел и не удручался, чему быть того не миновать не зря говорят, где родился, там и пригодился, в своей сермяжке никому не тяжко, в своей печи и дрова горят ярче, в своём болоте и лягушка поёт, в своей семье и сам большой. Словом, не пеняй на удачу, не сетуй, глядишь – подмигнёт и улыбнётся, шагнёт навстречу, стороной не обойдёт. Василий, ясное дело, родной стране охотно симпатизировал, отдавал ей должное, хотя день и ночь ломал голову и не брал, не брал, не брал в толк, по какой причине при неограниченном изобилии всего, чего ни пожелаешь, повсеместно наблюдается кричащая бедность и убогая нищета.

Между прочим, странная особенность издавна наблюдается в России. При всей к ней любви значительная часть населения мечтает уехать и жить от неё вдали. И уезжали, уезжают, уедут, чтобы любить её издали, издали вспоминать, издали тосковать, издали по ней вздыхать.

Тем временем, напарник продолжал высказываться, как звукозаписывающий аппарат, который настроили исключительно на воспроизведение и забыли отключить.

– Мне твои заморочки, как собаке пятая нога. Ты, как я понимаю, человек правильный, кристально чистый, живёшь по твердым принципам и понятиям, в жизни признаёшь только одну линию – прямую, так?! А я предпочитаю зигзаг. И по жизни я передвигаюсь короткими перебежками. Мне главное, как карта ляжет, понимаешь? Я ведь игрок. Нет у меня в жизни главной цели, одним днём живу. А ты мне кислород перекрываешь, душишь мою художественную натуру, прессинг по всему полю устраиваешь…

Говоря откровенно, с высоты птичьего полёта диспозиция наблюдалась довольно наглядная: дискуссия по насущным вопросам современности, но одна сторона помалкивала, другая высказывалась начистоту.

– Если я с одной женщиной двигаюсь по жизни продолжительный срок, меня укачивает, – подробно изложил свою характерную особенность напарник.

– Морская болезнь? – уточнил Колыванов.

– Вот именно! Скука разбирает. Люди становятся на одно лицо. Праздники от будней не отличаю. И мысли нежелательные лезут в голову, череп сверлят: неужто я досрочно спёкся, неужели конец карьеры?

"Говори, говори», – думал про себя Колыванов.– «Слово – не воробей, вылетит – не поймаешь".

– Я праздника хочу, а ты мне серые будни сулишь, влёт меня подстрелить хочешь. Стреножить норовишь, на короткий повод взять. Песню мою портишь, на горло ей наступаешь, это понятно?

"Ну-ну, размышлял Колыванов, он думает, на гнилой товар – слепой купец. Я-то знаю, на крепкий сук – острый топор".

Под углом общих рассуждений ровный гул мотора служил аккомпанементом, напарник охотно токовал, еще охотнее себя слушал, но Колыванов уже не вникал, интерес потерял, внимание переключил и думал о семье, о предстоящей встрече.

Если смотреть правде в глаза, мысли кружили преимущественно вокруг жены и детей, шофёр, словно наяву, представил, как приедет домой, как встретит его семья, как раздаст он подарки – ждут-не дождутся, хотя времени на побывку в обрез, только и останется, что переночевать.

Как ни оценивай, сколько ни размышляй, мысли о доме и о семье тревожили его неотвязно. Лишь однажды внутренний голос обронил в адрес напарника довольно едкое замечание: видом орёл, умом тетерев. В том смысле, что странные высказывания, нелепые суждения, искажённые представления, несуразные понятия! Но и то правда, невелика птичка, да криклива, невелик уголёк, а пачкает. Словом, нашёл глупец занятие – лбом в чужую дверь стучать.

Однако пререкаться с внутренним голосом Колыванов не стал, хотя и соглашаться не спешил. Вместо диалога и перебранки Василий открыл сумку с провизией, выудил лоснящуюся, янтарного вида курицу, обжаренную в чесноке, и без задержек, заминок, затяжек, практически без промедления ударился в еду. Скрывай-не скрывай, таись-не таись, но так шофёра изнурила беседа, столько потребовала душевных сил и запасов ума, что почти обескровила, выжала, как лимон, острый голод затмил все мысли.

Что ни говори, куда ни обращайся, народ всегда надоумит: голод не угар, от него не переможешься и не отлежишься. Голод не сосед, его не пересидишь. Голодному не сон на уме, голодный праздников не считает, голодному долог час, долга неделя, голодный вздыхает – сытому отрыжка.

В свою очередь, и Тягин умолк, сам себя оборвал на полуслове, как будто его стихийно обдали холодной водой, как будто неосознанно прищемили язык, как будто на голову неожиданно свалился кирпич, такое иногда случается с живыми людьми в повседневной жизни. И не надо возражать, честная правда в том и состоит, что, как ни старайся, её ни оспорить, ни отвергнуть, ни опровергнуть, ни отменить. Вывод напрашивается сам собой, да и что, на самом деле, попусту сотрясать воздух, если в животе конкретным образом пусто, во рту с утра маковой росинки не случилось реально, а собеседник в одностороннем порядке и в непосредственной близости жадно поглощает качественную еду.

Уместно присовокупить, что ел Колыванов довольно выразительно, уминал , как говорится, в три горла,но тщательно пережёвывал пищу в полном соответствии с рекомендациями стоматологов, дантистов и зубных врачей. Что говорить, со своей стороны, Тягин неподдельно и тяжело переживал текущую действительность и сопутствующие ей события. В сложившихся условиях, в создавшихся обстоятельствах невмоготу , конечно, продуктивно трудиться и полноценно, полнокровно, полновесно существовать. Хочешь-не хочешь, от голода подвело живот, активно выделяются слюна и желудочный сок, а брюшная полость вместе со всем содержимым или, говоря иначе, внутренние органы тела буквально прилипли к спине.

Как бы то ни было, запах жареной птицы ошеломил Тягина, вскружил голову и практически свёл с ума. Затравленно, с тоской в лице, он пожирал курицу глазами, вожделел, глотал слюну и с болью в душе провожал каждый кусок жадным взглядом. Голод не тётка, хотя и не дядька, пора усвоить.

Между тем, давно известно, сытый весел, голодный нос повесил. Однако нет сил терпеть, нет мочи ждать, нет охоты повторять. С некоторых пор в нашей местности сытый голодного не разумеет, без слов понятно, один пухнет от голода, другой веселится, обожрамшись – едят да мажут, нам не кажут.

Но зачем далеко ходить, евши пирог, вспомни сухую корочку. Тягин, в конце концов, не выдержал, на ходу извлёк пластиковый мешок с остатками вчерашнего ужина, которые и едой-то называть грешно – язык не повернётся, рука не поднимется. Как ни присматривайся, вникай-не вникай, объедки есть объедки, иначе и не скажешь – захочешь, да зуб не навостришь, губу не раскатаешь, на пробу не укусишь, отведать не рискнёшь. Как бы то ни было, удерживая руль, Тягин одной рукой шарил и рылся в мешке, но кроме прокисшего молока в картонном пакете с просроченной датой и чёрствого батона, который давно превратился в несъедобный сухарь, других припасов в закромах не нашлось.

Впрочем, каждому своё. Ещё Иешуа Ха-Ноцри, Иисус Назаретянин в своей земной жизни, пока был бродячим евреем, кочующим проповедником, целителем и плотником, говаривал убеждённо: Богу – богово, кесарю – кесарево. В том смысле, что каждому своё, на чужое не зарься. Надо признаться, в отличие от Колыванова напарник удовольствие не растягивал, поклевал сухарь, запил кислым молоком непосредственно из пакета, другими словами заморил червяка, чтобы на пустое брюхо черти не мерещились и не снились.

Тем временем, Колыванов по своим повадкам, привычкам и обыкновению неспешно и со вкусом насыщался жареной в чесноке курицей, которая по законам агитации и пропаганды наглядно и в полный рост демонстрировала преимущество семейной жизни перед холостой. Кстати сказать, любая медаль имеет обратную сторону. Еда вообще случается в охотку, когда навстречу бежит дорога, вокруг располагается природа и за окном скользит пейзаж.

Глава 10

Если честно, пустой голове всё трын-трава. Между тем, с некоторых пор отдельные умы и рядовые граждане, несмотря на заметные различия и пестроту мастей, сходятся в одном мнении: из пустоты содержание не возникает, не вытекает и не образуется – разрази нас гром, с места не сойти! Другими словами, в пустоте нет ни начала, ни продолжения, ни конца. Впрочем, кое-кто подозревает, будто ничего не остаётся без последствий, даже пустота. Как утверждает наука философия, рано или поздно нас позовут к ответу, за всё приходится платить.

Кстати сказать, наука наукой, философия философией, однако неизбежный вывод напрашивается сам собой. Непредвиденные, несанкционированные, незапланированные задержки на дороге, сказались, в конце концов, на общем времени в пути. К Москве фура приблизилась за полночь, хотя расписание и скоростной режим предусматривали стоянку ещё засветло – не сошлось, не срослось, не совпало.