Владимир Гоник – Год семьи (страница 27)
– Ты мне зубы не заговаривай! – сказал он вздорным голосом, сквозь досаду сквозили неуверенность и неопределённость. И, похоже, его вдруг осенило, он, видно, нашёлся, отыскал в арсенале бесспорный довод, неопровержимый аргумент.– Сам-то на ночь не остался!
– Ещё чего! – сразу отклонил бессовестный выпад Колыванов.– Только этого не хватало. У меня здесь дом, семья, дети, а я в гостинице заночую?
Кто спорит, судя по тону и выразительной манере, в словах отчётливо проявилось возмущение, в глаза бросились нелепость вопроса и даже абсурд. Что ж, споры спорами, возражения возражениями, но Тягин по непонятной причине умолк, будто ему вставили кляп, будто укоротили язык, будто нашло, накатило, нахлынуло затмение мозга. Во всяком случае, он надолго оцепенел и, видимо, полностью отсутствовал, умственную деятельность приостановил и уж, по крайней мере, никак себя не проявлял, ответа на вопрос не искал. Он погрузился в оглушённое состояние, которое знатоки медицины чаще называют ступором, а средний класс в массе своей именуют прострацией. Мучили его, вероятно, нескромные и неотложные вопросы, но задать их вслух Тягин не рискнул. Не рискнул, не посмел, не решился или застеснялся, застыдился, засмущался, мягко говоря.
Тем временем, из нарядных, имперского вида дверей гостиницы тянулся разношерстный люд, в котором легко угадывались заезжие постояльцы, некоторые скованно ковыляли на рынок, где уже открылись ворота, но другие предпочли соседнюю местность, которая привлекала их чахлой растительностью. Достигнув первых кустов и деревьев, страдальцы из числа постояльцев и постояльцы из числа страдальцев кидались врассыпную, но движения их носили ограниченный, неуверенный и непоследовательный характер, словно они боялись оступиться.
– Видишь?! – обличительным голосом, как прокурор и государственный обвинитель, выступил Тягин. – Нужда взнуздает, небо с овчинку покажется.
В ответ Колыванов промолчал и молча, с присущей от природы мудрой скромностью и скромной мудростью пожал плечами – кто спорит, мол, что зря толочь воду в ступе? Между прочим, разбираясь в тонкостях психологии и человеческих отношений, Колыванов догадливо сообразил и сообразительно догадался, как эффектно и эффективно вытеснить из сознания Тягина насквозь порочную мысль, как незамедлительно переключить её на другую, вполне плодотворную, достаточно продуктивную, а сознание безотлагательно направить окольным путём в противоположном направлении.
По обыкновению и давней привычке Колыванов с утра садился за руль и до полудня собственноручно управлял автомобилем. Дорога, по мнению шофёра, благотворно влияла на здоровье и самочувствие, ограждала психику от нервозного состояния. Но сейчас он решительно уступил руль напарнику. Со своей стороны, тот сел за руль, не строптивясь и не переча, видно, почувствовал острую необходимость и осознал насущную потребность. Не зря, видно, поётся в популярной песне: " Если б ты знала, как тоскуют руки по штурвалу…"
С какой стороны не взгляни, ночлег в доме колхозника вылился для Тягина в нервное расстройство и обернулся вызывающим поведением, которое издали и вблизи наблюдалось невооружённым глазом. Тягин, по-видимому, затаил обиду на весь белый свет и теперь вымещал отрицательные чувства на дороге. То есть, досаду и недовольство перенёс и распространил на соседние транспортные средства. Индуцировал, так сказать, и экстраполировал, если употребить привычные для шоферов слова.
Но слова словами, а Тягин вёл себя на дороге крайне рискованно и на редкость безответственно. Ничуть не стыдясь, он то и дело обгонял попутные грузовики, опасно подрезал и беззастенчиво маневрировал, не говоря уже о злостном нарушении скоростного режима. Некоторые автомобили испуганно сторонились, а другие с опаской шарахались на обочину, чтобы не угодить в столкновение.
Что тут скажешь, агрессивная манера вождения активно способствует дорожно-транспортным происшествиям. Если по-честному, дом колхозника, понятное дело, мало соответствует капризам цивилизации, однако это не повод, чтобы сеять вокруг недоброжелательные чувства и вражду.
Отдадим должное Колыванову. Первое время шофёр молчал и не вмешивался в события, хладнокровно сносил разнузданную манеру езды, на вызывающее поведение напарника не реагировал. С высоты жизненного опыта, нравственной позиции и почерпнутых из книг знаний Колыванов хорошо понимал состояние шофёра. Разумеется, тяжёлые условия ночлега разбудили в подсознании Тягина отрицательную психическую энергию, которая привела к нежелательным результатам. И теперь, как водится, на глазах происходили явления, которые зорко подметил и ярко описал научный врач из Вены доктор Зигмунд Фрейд. Психоанализ, одним словом.
Как ни повернись, всё на свете имеет границы, кроме Вселенной, естественно, и, конечно, человеческой глупости. Так или иначе, психоанализ или не психоанализ, но поведение напарника переполнило, в конце концов, чашу выдержки и нервную выносливость Колыванова. Другими словами, терпение лопнуло, шофёр с присущей от рождения прямотой высказал, что назрело в уме, наболело на душе, накипело на сердце.
– Слушай, Тягин, что ты мечешь икру?! Кто тебе виноват, что другой гостиницы в городе нет?! Привыкай, на то и Россия! Многие водилы так ночуют. Думаешь, я домом колхозника не пользовался? Пользовался, ещё сколько. И ничего, уцелел. Жив, как видишь. Мне твои капризы нужны, как рыбе зонтик. Или говоря проще, как зайцу триппер. За такую езду я тебе выдам – мало не покажется, получишь сполна!
– Что-что?! – Тягин сделал вид, что не понял, что ослышался, что туг на ухо и не верит своим ушам.
– То, что слышал! Хватит выламываться! Прекрати или приму меры!
– Интересно, какие? – криво ухмыльнулся Тягин.
– Отстраню! Не умеешь ездить, иди пешком! На все четыре стороны!
– Напугал! Ой-ой-ой, страшнее кошки зверя нет!
– Да?! – едко прищурился Колыванов. – А тогда выметайся! Шевелись! У меня на тебя давно руки чешутся!
Надо ли говорить, сила ломит солому, против лома нет приёма. Тягин потускнел, и, похоже, на этот раз он ещё не созрел для острых разногласий и коренных противоречий. Как известно, непримиримый антагонизм тоже требует недюжинных сил и полноценного здоровья. В общем и целом, воспитательная работа не прошла даром. По крайней мере, правила движения напарник теперь соблюдал и на рожон не лез. Как говорится, и на том спасибо.
Что ж, не будем подливать масла в огонь. После острастки напарник осадил назад, нрав свой не проявлял. Кое-кто мог решить, будто воспитание пошло впрок, и шофёр на самом деле внял, осознал, переосмыслил и образумился. По гамбургскому счёту, звучит, можно сказать, наивно, но Колыванов и впрямь надеялся, что напарник удержит себя в узде и не взбрыкнёт при первом удобном случае. Народ издавна мысль освоил: терпенье исподволь своё возьмёт, без терпежу и железо не выдержит, жди-пожди, тесный сапог разносится, широкий сядет, оба придутся впору.
Увы и ах, но даже Колыванов, уж на что стреляный воробей, которого на мякине не проведёшь, но и тот потерял бдительность и беспечно, безмятежно, беззаботно дремал, а потом и вовсе уснул, поверив в убаюкивающую иллюзию.
К своему удивлению, спустя время Колыванов сквозь сон почувствовал экстренное торможение, как будто на дороге неожиданно возникло непредвиденное препятствие. Видно, так оно и произошло, потому что, проснувшись, Колыванов обнаружил грузовик в неподвижном состоянии на обочине. Надо признаться, к огорчению шофёра, дело, как водится, остановкой не ограничилось. Со своей стороны, и напарник заметно отсутствовал, то есть, в полном объёме, как говорится, даже намёка на его присутствие в близлежащем пространстве не наблюдалось – исчез, пропал, сгинул, испарился, и следы его затерялись в необозримых просторах внешней среды.
Хочешь-не хочешь, но беспечность рано или поздно мстит за себя в неограниченных масштабах. И теперь Колыванов в полном одиночестве глазел по сторонам, решая в уме неразрешимую задачу: то ли ждать у моря погоды, то ли отправиться на поиски.
Как ни суди, как ни оценивай, всё на свете познаётся в сравнении. Даже сам себя, сравнивая с кем-то, узнаёшь – подумать только! – с неожиданной стороны. Нет смысла пререкаться, правда жизни, как правило, измеряется не словами, но фактами и преимущественно голыми. Вот и Колыванов, не строя иллюзий, не питая надежд, выбрался спросонья на подножку и в полный рост зорко обозрел местность. Открывшаяся картина отозвалась в душе горькой обидой, почти разочарованием.
Если честно, подробности едва не стоили Колыванову здоровья. Тягин и незнакомая блондинка располагались в некошеной высокой траве, оживлённо беседуя и смеясь. Так они были увлечены, так поглощены неформальным общением, что напарник, похоже, напрочь забыл о графике движения, о срочном грузе, о расписании и производственных показателях, но безраздельно и бесконтрольно отдался во власть мимолётного флирта.
– Тягин, в машину! – казённым или даже казарменным голосом зычно скомандовал Колыванов, чтобы не оставить и тени сомнений в серьёзности своих намерений.
– О, Василий! Ты уже проснулся? – щурясь на солнце, добродушно приветствовал его напарник.