Владимир Гоник – Год семьи (страница 26)
– Вспоминай почаще мужа, Вера, – обратился к жене Колыванов. – А чтоб не забывала, открою тебе на прощание тайну, которая волнует меня все последние дни.
– Что, Вася, что, дорогой?! – навострилась жена, напряглась, волнуясь, как гимназистка перед первым свиданием, вся обратилась в зрение и слух.
– Тело среднего человека содержит 75 километров различных нервов, – тихо, чтобы не подслушал никто чужой, но и нежно, чтобы без осечки достучаться, сказал Василий. – Для сравнения напомню: самая длинная ветка московского метрополитена тянется на 38 километров.
– Ах, Вася, как чудесно! – просияла жена и от счастья сжала на груди трепетные руки. – Ты на самом деле ничего не скрываешь?
– Вера, какие между нами секреты? Муж без жены – что гусь без воды, – заверил её Василий и прежде чем окончательно исчезнуть, высказался напрямик в качестве жеста доброй воли. – Одной шариковой ручкой можно написать 50 тысяч слов.
От признаний мужа кругом шла голова. Сегодня, похоже, Вера вообще потеряла голову и едва не рухнула наповал. Если не лукавить и смотреть правде в глаза, от любви к мужу ныла грудь, выразительно немели губы, сохли верхние дыхательные пути, по спине бегали мурашки. Ни муж, ни жена не знали, что врачи называют симптом ласковым словом парестезия.
Да кто ж не знает, а народ всегда знал, что муж и жена – одна душа, одного кремня искры, одно тело, одно дело, одни мысли. И пусть муж, как ворона, а всё жене оборона, муж крепок по жене, жена крепа по мужу. Кто бы сомневался, муж не сапог, не скинешь с ног, муж – полтину, жена – холстину, вместе кладут, ладно живут. Ну и славно, чего уж там, почто разоряться-то, муж с женой, что вода с мукой, одно тесто, одно место, один пирог.
Как бы то ни было, воспользоваться попутным лифтом для шофёра не составляло труда. После тяжёлого автомобиля повышенной грузоподъёмности лифт в управлении сравнительно прост, проще простого, как говорится, а если уточнить, то проще пареной репы. Но не будем, однако, пускать пыль в глаза – карты на стол, играем по-честному. Используя навыки шофёра и накопленный годами опыт, Колыванов умело направил кабину вниз, по дороге никуда не сворачивал, рулил строго по курсу и, в конце концов, беспрепятственно выгрузился в назначенном месте на первом этаже. Вскоре шофёр оказался на улице, где его всю ночь терпеливо ждал грузовик.
Тем временем и жена не теряла времени понапрасну. Не мешкая и не тушуясь, она заняла удачное месторасположение на балконе, который издавна облюбовала в качестве наблюдательного пункта. Вот и сейчас она зорко отслеживала с балкона перемещения мужа в пространстве, как военный снайпер отслеживает цель на боевой позиции.
Если подходить трезво, нельзя сказать, что Колыванов, забыв себя, оголтело рвался в дорогу – нет, отнюдь, напротив и даже наоборот. Кто бы что ни думал и ни говорил, частые разлуки с женой давались шофёру с трудом и оказывались в принципе поперёк души. Довольно часто его подмывало махнуть рукой на производственную необходимость, на материальный интерес и задержаться в семье на неопределённый срок или ещё дольше. Но что делать, что делать, если своему времени ты не хозяин, если себе не принадлежишь, если диктует законы дорога и томится в нетерпении грузовик. Да к тому же в доме колхозника заждался, по всей видимости, легкомысленный напарник.
Нет смысла напоминать, но в полном соответствии с правилами эксплуатации автомобиля, Колыванов медленно обошёл фуру, придирчиво осмотрел колёса, борта, тент, убедился в сохранности груза, в надёжности крепежа. Надо честно признать, в своих действиях шофёр недвусмысленно смахивал на морского волка, на дотошного шкипера парусной шхуны, который перед отплытием скрупулёзно проверяет такелаж.
Что ж, по совести говоря, после того, как шофёр вспомнил имя жены, с души упал камень. Теперь только и оставалось, что без задержек тронуться в путь, без сожалений пуститься в дорогу. Плавным ходом, медленно и враскачку, посвечивая бортовыми огнями, фура сонливо уплывала из тесного переулка, словно корабль из гавани.
Надо признаться, общая картина вполне напоминала портовую обстановку. Со своей стороны, и Вера, не выдержала нервного состояния и, повинуясь искреннему порыву, сорвала с плеча кухонное полотенце и махнула вслед фуре, как тысячи лет машет косынкой с причала сухопутная женщина вслед уходящему судну.
Глава 9
С утра в окружающей среде установилась лётная погода. После тесного общения с женой Колыванов обнаружил в атмосфере штиль, редкую облачность, умеренную активность солнца, неограниченную видимость, и даже барометрическое давление закрепилось на приемлемом уровне.
Несмотря, однако, на благоприятные метеоусловия и обнадёживающие прогнозы синоптиков, новый напарник после ночлега в доме колхозника наглядно демонстрировал неудовлетворённое расположение духа, неустойчивый нрав, дурное настроение и другие особенности психики. Так и подмывало высказаться начистоту: погоди, пусть прояснится, – видишь, заволокло. Что ж, годить – не устать, нам не привыкать, было бы чего ждать.
Как ни суди, как ни ряди, но ещё издали Колыванов, к своему сожалению, к огорчению и досаде, почуял неладное, угадал недружественное состояние напарника. Стоя возле дома колхозника, тот и смотрел волком, и выглядел мрачнее тучи, вся наружность, весь внешний вид свидетельствовали о крушении надежд, о крахе ожиданий.
Если подходить трезво, Колыванов по прямым и косвенным признакам определил, что Тягин за время ночлега пережил разочарование, обманулся и разуверился в людях подвергся бессоннице. Всю ночь, похоже, его мучили кошмары и другие нежелательные расстройства, с которыми медицина устала бороться. Впрочем, дельных советов напарник не принимал, медицинские рекомендации отрицал и дружеское участие отвергал в корне.
По большому счёту, о причинах Колыванов догадывался. Если смотреть правде в глаза, недовольство и нервозность Тягина объяснялись мягкотелостью нового поколения шоферов, которые не привыкли к жизненным невзгодам, трудностям существования и бытовым неудобствам.
Нет смысла лукавить и кривить душой. Наблюдая молодых шоферов, Колыванов с горечью отмечал, как неоправданно те предпочитают комфорт, как необоснованно уповают на лёгкую жизнь, да и вообще много о себе понимают. То есть, говоря откровенно, страдают завышенной самооценкой.
– Ну и удружил ты мне! – желчно, с негативным уклоном в голосе, с явным упрёком и обидой высказался Тягин, едва Колыванов притормозил возле дома колхозника.
– Что ты имеешь ввиду? – приветливо и незамутнённо, с лёгким сердцем и чистой совестью осведомился Колыванов.
– А то ты не знаешь! – с претензией и недружелюбным выражением лица усомнился напарник.
– Понятия не имею, – доброжелательно заверил его Василий.
– Я имею ввиду эту долбаную гостиницу! Этот грёбаный дом колхозника! – несдержанно напирал Тягин, и казалось, он пышет злобой и брызжет ядовитой слюной.
– А почему такой тон? Откуда раздражение и досада? – невозмутимо ,как бы не замечая враждебности, поинтересовался Колыванов. – Гостиница как гостиница. Если откровенно, в России таких пруд пруди. А на постсоветском пространстве и того больше.
– Мне плевать! – в категоричной форме отрезал Тягин. – Что за гостиница, если нужду справить негде?!
– Туалет на рынке, – хладнокровно возразил Колыванов.
– Причём здесь рынок?! Рынок на замке!
– Я тебя предупреждал. Рынок не может работать круглые сутки. В любой стране рынок на ночь закрывают. Россия не исключение, – как взрослый ребёнку, как врач пациенту, как учитель ученику терпеливо объяснил Василий существующее положение дел.
– И что с того?! Что с того?! Подумаешь, он меня предупредил! Что с того?! – неуступчиво гнул обвинительную линию Тягин.
– Остынь. Зачем лишние эмоции? – отрезвил его Колыванов.
– Какие, на хрен, эмоции?! – возмутился и в буквальном смысле потерял над собой контроль напарник. – Я всю ночь скакал вокруг, как заяц на минном поле!
– Совершенно ошибочное заявление, – внятным голосом охладил, остудил, отстранил, отразил нападение Колыванов. – Ты мог заранее побеспокоиться. Кроме того, зайцы на минных полях не скачут.
– С тобой говорить, что горохом об стенку! Где это видано: гостиница без сортира! И точка! Что тут обсуждать?!
Если честно, другой на месте Колыванова рухнул бы под тяжестью обвинений. Да, кто угодно, но только не Колыванов. Не зря он на автобазе славился умом и благоразумием, не зря все сослуживцы отдавали ему должное, высоко ценили содержание его личности.
– Во-первых, не точка, а многоточие, – рассудительно ответил шофёр. – Во-вторых, не грех и обсудить. В-третьих, всегда есть выбор. Как теоретически, так и практически. Кто тебе мешал опростаться на природе?
– А с какой стати?! Почему я должен куда-то бежать?! Ишь, умник! Философ нашёлся!
– Почему нашёлся? Я не терялся, никуда не исчезал, – резонно возразил Колыванов и развил свою мысль. – Что нам говорит наука? Теория без практики мертва. Практика без теории суха. Но вечно зеленеет дерево познания.
Если называть вещи своими именами, Тягин опешил, погрузился в столбняк и некоторое время не мог уразуметь очевидный смысл научного суждения или, говоря иначе, постулата. Он лишь озабоченно хмурился, растерянно моргал и морщил лоб в поисках ответа. После напряжённых раздумий его хватило на примитивное возражение, на лапидарный протест: