Владимир Гоник – Год семьи (страница 19)

Навёрстывая время, Колыванов час за часом гнал фуру без остановок, экипажу грозило нешуточное опоздание. С тугим ровным гулом исправно работал мотор, грузовик уверенно держал скорость, глотал просранство, и Колыванов непроизвольно подумал, что ему и Калифорния по зубам. Ведь и мы не пальцем деланы, не лыком шиты, на хорошей дороге и нам сам чёрт не брат и море по колено.

Между тем, Тягин безмятежно спал в роли пассажира. Его не томила бессонница, не терзали ночные кошмары, не мучили страхи и тревожные сны. По его внешности и наружному виду само собой разумелось, что нет ему дела до Аляски, до Калифорнии, до Финляндии и Польши. ничуть не трогают, не заботят, не колышут его утраченные по недомыслию территории – ему до лампочки, как говорится, а Босфор и Дарданеллы нужны ему, как прошлогодний снег, как рыбе зонтик, как зайцу триппер, и, если на то пошло, как телеге пятое колесо.

По правде оказать, Тягин и пальцем не пошевелит, чтобы превратить Босфор и Дарданеллы в наши внутренние проливы, к чему всегда тяготела Россия. Такой фрукт с лёгким сердцем и, не моргнув глазом, отдаст, как Ленин, туркам Арарат и со спокойной совестью отправится пить пиво или, как ни в чём ни бывало, ляжет спать, а то и пойдёт на танцы – ни угрызений, ни сожалений, ни вздоха, ни слезы. Не зря народ сказал: тошно тому, кто сражается, но тошнее тому, кто останется. Или иначе, а то и тем паче, той же порою, да не той же горою. "Ему хоть трава не расти,” в негативном ключе осудил напарника Колыванов и нелицеприятно додумал заветную мысль до конца: убивают не люди, убивает равнодушие.

Тем временем Тягин продрал глаза и ворочался с боку на бок, потягивался, морщась от неуверенности и неудобства в затёкшем теле.

– Где мы едем? – полюбопытствовал он без всякого интереса и сонно, с мычанием зевал, кряхтел, постанывал, почёсывался, растирая ладонью мятое лицо.

– Калифорния, – с неприязнью и без тени улыбки ответил Колыванов

в досаде на безоблачное существование, на безмятежное состояние, на бесполезную ориентацию и непродуктивное поведение напарника.

– Хорошо бы… – мечтательно отозвался Тягин. – Тепло, Голливуд, апельсины… И дороги – не нашим чета.

– На готовое все горазды, – непримиримо охарактеризовал соплеменников Колыванов, неудовлетворённый иждивенческими настроениями и потребительскими наклонностями соседа, однако не ограничился неутешительным выводом и начистоту выложил наглядные упрёки. – А если враждебная природа? А если неизвестные болезни, губительные болота и дикие воинственные племена? А если незнакомая местность и никакой цивилизации? А если всё с нуля начинать, тогда как?! – с пристрастием вопрошал Колыванов.

Надо ли удивляться, Тягин уставился на него, как баран на новые ворота, если выражаться мягко, а на деле могло сдаться, будто ни с того, ни с сего учудил Василий что-то необыкновенное, необычайное, невообразимое, скажем, плеснул в лицо напарнику ледяной водой.

– Ты о чём, Колыванов? Что имеешь ввиду? – спросил Тягин сам не свой от удивления.

– Знаешь ли ты, что Калифорния была нашей?

– Иди ты! – не поверил Тягин.

– Мы сюда первыми пришли. Известный факт! Аляску обжили и вдоль берега на юг спустились. Тогда здесь никого ещё не было. Кроме индейцев, конечно.

– И что? Почему отдали?

– Далеко. Авиации нет. Радио нет. Телефона нет. Всё на лошадях да на лодках. Письмо в одну сторону год идёт. Со снабжением трудности. Каждый топор, каждую лопату из России вези. И Аляску по той же причине продали. За бесценок отдали. А потом там золото нашли.

– Надо же! A я и не знал. Век живи, век учись, дураком помрёшь. Выходит, это мы Калифорнию открыли?

– Мы, кто ж ещё? С Аляски приплыли. Первые бледнолицые.

– И давно?

– Восемнадцатый век,

– Давно. Теперь уж не вернуть.

– Как знать… – с лукавым значением, почти заговорщицки возразил Колыванов. – Было бы желание.

– Загадками говоришь. Ты мне прямо скажи: есть надежда?

– Надежда умирает последней!

Обладая ясным умом и устойчивой памятью, Колыванов, разумеется, не забыл недавние разногласия и расхождения с напарником во взглядах, за которыми закономерно назрел конфликт, грозящий вылиться в непримиримые противоречия и ярко выраженный антагонизм.

К счастью, нет худа без добра, как нет дыма без огня, пчелы без жала, розы без шипов, семьи без урода, стада без бодливой коровы. А с другой стороны, без росы не вырастит трава, без осанки конь – корова, без соли – стол кривой, без хозяина – дом сирота…

Как человек твёрдых взглядов и принципов Колыванов, разумеется, не мог поступиться убеждениями, однако в силу отходчивого характера и природного миролюбия проявил сдержанность и благоразумие, несмотря на естественную бурю чувств. Тем не менее и однако, Василий колебался, сомневаясь, и сомневался, колеблясь, ломал голову в поисках ответа: открыть ли напарнику сокровенную мечту?

После трудных раздумий Колыванов всей глубиной сознания и проницательной интуицией сообразил, что не вправе утаивать от соотечественников неотложную задачу и ближайшую цель – люди не простят.

– Я как раз думаю над этим, – признался Василий без лишних слов.

– Над чем? – не понял Тягин.

– Как вернуть Аляску и Калифорнию.

Тягин, однако, повёл себя вполне непредсказуемо, а может и непредвиденно: опешил, обомлел, окаменел. А потом и вовсе охренел и едва пришел в себя:

– У тебя, как со здоровьем? Ты, часом, не болен? – поинтересовался он с некоторой опаской.

– Здоров. На автобазе недавно диспансеризацию провели. Никаких отклонений.

– Анализы сдавал?

– Все показатели в норме.

– Здоровье в порядке, спасибо зарядке! – ухмыльнулся Тягин. – Ну ты и огорошил меня! Как ты вернёшь Калифорнию?

– По обоюдному согласию.

– Американцы не против?

– Конечно, против. Ещё бы!.. Как иначе? Будут решительно возражать.

– И что ты им предъявишь? Какие аргументы?

– Голую правду. Её не скроешь. Земля-то наша, мы её открыли. Они поломаются и сдадутся.

– Значит, война?

– Ни в коем случае! Исключительно мирным путём. Они добровольно отдают, мы добровольно берём,

– А если не согласятся?

– Мы им всё как есть объясним. Докажем свою правоту. Приведём неопровержимые доводы.

– Плевать они хотели!

– На всех слюны не хватит. Будем убеждать. Трудно, а что делать? Землю свою надо возвращать. Задача не из лёгких. Ежели всем сообща, да как следует взяться… Глядишь, когда-нибудь своего добьёмся. Терпение требуется.

– Им на нас… с высокой колокольни… – Тягин выразительно потряс рукой.

– Не скажи, – убеждённо возразил Колыванов. – Терпение и труд всё перетрут. Ежели каждый божий день в одну точку долбить,.. День, два, неделю, месяц, год, десять лет, двадцать.. Сколько потребуется. Ничего, достучимся…

– Дa они нас слушать не станут!

– Как не станут? Такой мысли я даже не допускаю. Ради всеобщего мира и благоденствия обязательно согласятся. Куда они денутся? На одной планете живём, не могут они наше мнение игнорировать. Нынче средства массовой информации, знаешь, какое влияние имеют? Мы им все уши прожужжим.

– Что с того? Упрутся и всё тут.

– Не забывай, Степан: капля и камень долбит. Рано или поздно поймут. А не поймут – надоест им.

– Ой, ли? В международных отношениях нам редко везёт. Надеешься на успех?

– А как же! Взялся за гуж, не говори, что не дюж.

– Ты всё взвесил? Дело-то не простое.

– Кто говорит, что простое? Обдумать надо, обмозговать… У меня ум за разум заходит. Однако воробьёв бояться, проса не сеять.

– На такое дело может вся жизнь уйти, – озабоченно заметил Тягин.

– Может,– согласился Колыванов. – Я готов.

– А тебе не кажется, что твоя затея шита белыми нитками?

– Нет, не кажется. Я тут накропал страницы полторы, мысль свою на бумаге изложил. Обращение к нации. Пока на живую нитку наметал, на скорую руку, чтобы идея была понятна. А как до всех её донесу, примусь за дело, возьму быка за рога. Жаль только времени свободного маловато.

– Ну и ношу ты взвалил на себя, Василий! Это ж какой груз!

– Зато, если выгорит… представляешь? Плохо, что ли, в отпуск всей семьёй в Калифорнию махнуть? И заметь: никаких виз, ни границ, ни таможни…

– Как в Сочи, – задумчиво и рассеянно, словно весь погрузился в соблазн и грёзы, определил Тягин.