Владимир Гоник – Год семьи (страница 18)

Тем временем Колыванов справился с горьким разочарованием и на признания напарника жизнеутверждающе кивнул:

– Вот где собака зарыта. Век живи, век учись. Я, можно сказать, прозрел, лучше поздно, чем никогда. В России всегда так: гром не грянет, мужик не перекрестится. А тебе, Тягин, я так скажу: не плюй в колодец, пригодится воды напиться.

– Ох, ох, напугал! Видит око, да зуб неймёт. Тут не до жиру, быть бы живу,– неуступчиво возразил Тягин, прозрачно намекая, что главные противоречия впереди.

– Бодлива корова век комола живёт, – отверг, опроверг его намёки Колыванов.

После обмена мнениями только и оставалось, что махнуть рукой и послать напарника подальше – так далеко, откуда нет возврата, куда Макар телят не гонял. Но что толку после драки махать кулаками, если тема изучена насквозь и глубже, если исчерпана до основания и открылось дно.

Между тем, это была ещё не вся правда. Под углом научной медицины в теле шофёра после основательной нервотрёпки организм незамедлительно выбрасывает в кровь избыток адреналина – гораздо больше, чем обычные люди в уравновешенном состоянии психики и центральной нервной системы. Не мудрено, что напарники почувствовали острый голод – не мудрено!

Вообще, если честно, Колыванов лишь изредка подвергал себя воздействию медицины, больше полагался на здравый смысл. Однако, сейчас Василий догадливо сообразил, что в одиночку и самостоятельно организм с трудностями не справится и без сторонней поддержки долго не протянет.

Со своей стороны, и Тягин не поверил глазам. Вместо того, чтобы пуститься в дорогу и наверстать потерянное время, Колыванов повёл себя вполне странно и довольно неожиданно – непредсказуемым образом, в непредвиденном ключе. Другими словами, шофёр нашарил сумку с провизией, которой снабдила его в дорогу жена, выпростал из обёртки жареную курицу и, поливая соусом, принялся сосредоточенно её поглощать и обгладывать, обгладывать и поглощать.

Надо ли говорить, Тягин смотрел, как зачарованный, глаз не мог отвести.

В лице напарника читался плотоядный интерес, да и как иначе, если запах жареной в чесноке курицы мог кого угодно свести с ума. Понятно, что по научным законам академика Павлова, который жизнь людей изучал на животных, Тягин, как лабораторная собака, непроизвольно глотал слюну. Он даже жевал вслед за напарником, как мать, которая с ложки кормит ребёнка и невольно открывает рот.

Что ж, неподдельная зависть сковала мысли шофёра, парализовала волю и тело, словно крещенский мороз. Мучительно и нервно страдая, Тягин довольствовался чёрствым батоном и пакетом скисшего молока, купленным накануне. Стоит задуматься, поломать голову, но думай-не думай, гадай- не гадай, странная картина наблюдалась утром в кабине грузовика. На первый взгляд, нет сомнений, имела место общая трапеза. На второй взгляд, экипаж, похоже, разделила глухая невидимая стена. На третий взгляд, между напарниками, казалось, пробежала кошка, один шофёр, по крайней мере, присутствовал на сытном празднике жизни, другой, по всей видимости, мыкал нужду, и коротал дни в нищете. Как ни взгляни, один шофёр безоглядно насыщался курицей, другой по-сиротски грыз сухую краюху хлеба, запивая прокисшим молоком непосредственно из пакета.

Между тем, с Тягиным неожиданно произошла разительная перемена. Шофёр вдруг осознал, как проигрывает в чужих глазах, как смотрится со стороны, какая незавидная участь ему уготована в постороннем мнении, Достоевский буквально, униженные и оскорблённые.

Деться некуда, Тягин приосанился, расправил плечи, его внешность обрела независимый, можно сказать, неприступный вид, дескать, мы бедные, но мы гордые, нам подачек не надо! В свою очередь, Колыванов, насытясь, невозмутимо вытер рот и руки, а утёршись, проделал необходимые действия. Надрывно, натужно, надсадно взревел мотор, фура тяжело и скрипуче тронулась с места и пошла, пошла, яростно набирая ход.

Если смотреть трезво, даже издали грузовик вызывал подозрения и производил неблагоприятное впечатление. На борту угадывались коренные противоречия, нешуточный разлад, несовместимые взгляды, непримиримые отношения, практически антагонизм. Само собой разумелось, что согласия в экипаже нет и в ближайшее время не предвидится.

Глава 7

Если нет возражений, Россия – большая страна. Хотя кто осмелится возразить? Смельчаки практически отсутствуют, их не видно, не слышно, ушли в подполье, прикусили языки, держат их за зубами, помалкивают, соблюдают конспирацию, живут инкогнито или укатили за рубеж.

Впрочем, по совести говоря, нельзя закрывать глаза на очевидный факт: в прежние годы Россия была куда как больше. Колыванов по всяк день и час, словно свежую рану навылет, переживал неоправданное исчезновение с карты России пусть и далёкой, но отнюдь не лишней нам Аляски. Он помнил, конечно, заповедь: нашёл – не радуйся, потерял – не тужи Напрягая природный ум и мобилизуя незаурядные способности, Василий с патриотических позиций размышлял и держался твёрдых убеждений: лишней земли не бывает.

Веришь-не веришь, нравится-не нравится, согласен-не согласен , но если непредвзято оживить, освежить, опросить память, то окажется, что Калифорния, по большому счёту, принадлежит России. Что ни говори, самые старые улицы города Сан-Франциско, славящиеся своей красотой, где по крутым склонам бегает причудливый горный трамвайчик, располагаются на Русских холмах. Да и первое поселение, с которого начинался город, носит название Форт-Росс: избы, бревенчатые стены, шатровые башенки, рубленая церквушка – ни дать ни взять сибирский острог, старинный русский городок И уж совсем верится с трудом, но местные индейцы и поныне употребляют до боли знакомые слова: штаны, ложка, шапка…

Сказать по правде, кое-кто, из тех, у кого короткая память, неблаговидно умалчивает, что гора Арарат только недавно переместилась в Турцию, а всегда, то есть исторически неограниченный срок, находилась в Армении, которая, в свою очередь, была частью России.

Иной скажет, глупец дурью мается, нашёл дурак игрушку – лбом орехи щёлкать, дураку не страшно и с ума сойти. Но мы-то ответим умникам, которые себе цены не сложат, глухому с немым не о чем толковать, глупый свистнет, умный осмыслит, глупый да малый правду говорят. И пусть двор наш крыт светом, обнесён ветром, пусть беды наши неизбывчивы, но приживчивы и привязчивы, пусть наше счастье – дожди и ненастье, пусть наши радости – гиблые напасти, однако наш сокол мал, да удал, наш пострел везде поспел, нашего пономаря никто не перепономарит, Россия всех перещеголяет.

Стоит упомянуть, недоверчивых, несговорчивых и невосприимчивых Колыванов за доказательствами мысленно отсылал к великой русской литературе. Поэт Александр Пушкин, который, по общему мнению народа и писателя Достоевского, ни много-ни мало, "наше всё", добросовестно объехал и талантливо описал упомянутые края. При желании любой читатель способен убедиться, удостовериться и утвердиться лично. Сочинение откровенно и недвусмысленно называется "Путешествие в Арзрум" .

И кто бы что ни думал, ни предполагал, ей-ей, право слово, нет нам резона умалчивать, скрытничать и терпеть. Колыванов, сидя за рулём, нередко подумывал в дороге о насущных и неотложных делах. Да и как иначе, если в свободное от работы время следовало поднатужиться, поднапыжиться, поднапрячься и вернуть исконные территории на законное место. В конце концов, и родных детей по необходимости отдают иногда на вынужденное пребывание, на временное проживание, на полезное воспитание в чужую семью. А земля, что ж, попользовались и хватит, пора вернуть. Как ни суди, как ни оценивай, своя ноша не тянет, своя рубашка ближе к телу, своя земля и в горсти мила.

Говоря откровенно, Василий, разумеется, сознавал, что борьба предстоит нешуточная и потребует серьёзных усилий: с американцами спорить, что воду решетом носить. Но овчинка стоила выделки, игра стоила свеч. Да и кто, окромя дальнобойщика, сдюжит, осилит, устоит, у кого хватит мочи, у когоподнимется рука, у кого повернётся язык? Но и то правда, под лежачий камень вода не течёт, стоячая вода плесенью цветёт.

Если ничего не скрывать, отдельные наши граждане редко покидают насиженные места и вообще, точно голуби и воробьи, не склонны к перемене мест. Горизонт их не манит, даль в полёт не зовёт, а кое-кто за всю жизнь дальше околицы вообще шагу не ступит. И что тут говорить, в отличие от большинства соотечественников Василий Колыванов, выйдя из глубины народа, знал родную страну не понаслышке. За свою сознательную жизнь он проехал её вдоль и поперёк, она произвела на него неизгладимое впечатление, которое день ото дня и год от года разгоралось, крепло и росло.

Положа руку на сердце или на другой жизненно важный орган, кто из нас, жителей и патриотов, не мечтал, напрягая фантазию, проехать сродни Колыванову из конца в конец бесконечной страны – с запада на восток, с востока на запад, с севера на юг, с юга на север… И уже сам собой, невольно и непроизвольно вытекает и напрашивается красноречивый вывод: что имеем, не храним, потерявши , плачем.

Тяжелая фура, как снаряд немыслимого калибра, день и ночь разносит в клочья воздух, пронзает земное пространство – день и ночь, от зари до зари, ночь и день… А Россия проносится мимо и не кончается, не кончается, не кончается – нет ей ни края, ни конца. И вот едешь, едешь, дорога летит под колёса, простор и даль ошеломляют сердце и помрачают ум. Сколько ни проехал, привыкнуть невозможно, и только позже, когда-нибудь, спустя время усвоишь прописную истину: к России нельзя привыкнуть – пустые хлопоты, напрасные потуги.