Владимир Гоник – Год семьи (страница 20)

– Именно! Своя земля! – с готовностью подтвердил Колыванов. – И не штат Калифорния, а край, область, автономия, наконец.

– Да-а..! – с уважительным почтением, с почтительным уважением и восторгом отреагировал Тягин: картина, нарисованная Колывановым, произвела на него невыразимое и невероятное впечатление. – Ну, ты и замахнулся!

Верится с трудом, однако, вскоре Тягин подавленно умолк, как будто усомнился в своей правоте, как будто колебался в убеждениях, как будто впервые увидел напарника другими глазами, с других позиций, в другом измерении и свете, под другим углом.

Объективно говоря, некоторое время Тягин не находил слов и был в замешательстве, в оглушённом состоянии, словно кто-то из-за угла внезапно огрел его пыльным мешком. Такое иногда случается с впечатлительными людьми после серьёзного потрясения. Впрочем, напарника можно понять. Не каждый день на твоих глазах происходят знаменательные события. Если не лукавить, Тягина до мозга костей, до глубины души или ещё глубже потрясли грандиозные планы и ошеломили неограниченные размеры замысла. Как бы то ни было, тайное рано или поздно становится явным. Тягин воочию увидел, наконец, личность напарника в натуральную величину и оценил по достоинству, притих, присмирел, сражённый глубиной ума, силой и богатством внутреннего содержания.

Так или иначе, находился Тягин в подавленном настроении. Если вникнуть в причину, он, похоже, осознал, что замысел напарника исключительно патриотичный и отдал ему должное. Со своей стороны, Тягин и сам подозревал в себе патриота и соответствующую направленность, и сейчас его мучили стыд, раскаяние и угрызения совести. Из всех соотечественников с национальной ориентацией лишь один Колыванов добровольно взвалил на себя неподъёмную ношу. Тягин наглядно представил и в натуре почувствовал немыслимую и умопомрачительную тяжесть груза.

Отдышавшись и переждав душевное смятение, Тягин обрёл дар речи.

– Выходит, ты теперь государственный деятель? – спросил он с обидой, точно соразмерил свою мечту с мечтой напарника и понял разницу, пережил горькое разочарование.

В свою очередь, и Колыванов как трезвая и здравомыслящая личность не стал притворно скромничать, отнекиваться, отмахиваться и отрицать вполне очевидные вещи.

– Выходит, – покладисто согласился он. – Назвался груздем, полезай в кузов.

Что ж, так оно и бытует в человеческом мире, один грезит о сосисках с тушёной капустой, о кружке пива в присутствии воблы, а другой витает в облаках, изобретает порох и вечный двигатель, готов своротить горы и завоевать весь мир, как Александр Македонский.

Между прочим, научный физик Альберт Энштейн подробно высказался на тему великих открытий. Когда одна пытливая дама нескромно докучала ему назойливыми вопросами и надоедливо пыталась выяснить, как делаются великие открытия, физик-теоретик с обескураживающей прямотой открыл ей всеобъемлющий секрет. В том смысле, что все знают, будто великое открытие сделать нельзя. Но иногда, изредка, от случая к случаю находится, мягко говоря, чудак, который этого не знает. Не знает, не подозревает, не предполагает, понятия не имеет, даже в голову не берёт. Он-то и делает ничтоже сумняшеся грандиозное открытие, о котором все говорят.

Похоже, и Колыванов как редкая индивидуальность не знал, не предполагал, даже не подозревал о подводных камнях. Время от времени его так и подмывало взять препятствие, взлететь, перемахнуть через барьер, преодолеть земное притяжение, любую непреодолимую преграду.

Вообще в отличие от большинства населения такую личность как Василий Колыванов, Альберт Эйнштейн и Александр Македонский характеризует неповторимая индивидуальность. Размах души и масштаб натуры, если называть вещи своими именами.

Но прочь досужие рассуждения, долой суесловие и пустую течь языка, когда грядут конкретные события и в дверь стучится реальная жизнь. В районный центр они приехали под вечер. Фура подкатила к захудалой гостинице на краю рынка, где когда-то располагался дом колхозника. Говоря открыто, уже и колхозов давно нет, и мода на них прошла, и слава выветрилась, и колхозники как-то повывелись, а дом колхозника нерушимо, неодолимо, непреодолимо стоял как наглядный памятник ушедшей эпохи. Верь -не верь, сердце заходится от переживаний, чувствительно ноет и щемит душа, образованные люди доступно излагают на иностранный манер – ностальгия, мол, ностальгия.

Ах, как неправдоподобно молоды мы были, как безоглядно, бесшабашно и оголтело надеялись на перемены и знать не знали, какие за порогом зреют времена. Как сказал народ, до порога – одна дорога, за порогом – семь дорог. Да и что нам печали строить, молоды бывали, на крыльях летали, молод был да пригож, всюду вхож, но и то верно, молод овощ зелен, молод ум зыбок. Ежели копнуть глубже, молод знал голод – отъелся и позабыл, молод мёд, так и сон неймёт, молодой квас играет, час наступит, квас дойдёт.

По совести говоря, кто знает, какие нынче времена – лучше, хуже, поди, разбери. Стоило, однако, полноценным зрением глянуть на дом колхозника, картина вырисовывалась неутешительная вполне. В глаза бросались изветшалые архитектурные излишества в помпезном стиле, облезлые колонны и пилястры, ободранный греческий ордер, растрескавшаяся лепнина на классическом портике с государственным гербом – облупленный земной шар в обрамлении искрошившихся колосьев и лент. Довольно беглого взгляда, чтобы нахлынули воспоминания, зримый привет из минувшего времени, в котором многим из нас довелось жить.

Если подходить трезво и обходиться без придирок, за внешним великолепием архитектуры в доме колхозника таился один маленький изъян, мелкая деталь, буквально микроскопическая или вообще незначительная подробность, заметить которую мог лишь откровенный недоброжелатель, скрытый враг, злопыхатель и оппортунист. Говоря короче, в доме колхозника отсутствовал туалет. То есть, в принципе, вообще и напрочь. Целиком и полностью, как говорится.

Впрочем, мы – люди привычные, что нам стоит дом построить, нарисуем, будем жить. А на безрыбье и рак – рыба, значит, радуйся, повезло с ночлегом, на худой конец, есть крыша над головой. Что касается туалета, пустяки, обойдёмся без излишеств, мы – народ бывалый, тёртый, бедовый, стреляные воробьи, нам от рождения присуща закалка за исключением отдельных избалованных персон, которых можно по пальцам пересчитать, или того меньше.

В общем и целом, без лишних слов и долгих рассуждений или, говоря иначе, не мудрствуя лукаво, Колыванов остановил фуру возле дома колхозника, ни один мускул не дрогнул на хладнокровном лице.

– Гостиница, – выразительным жестом шофёр указал на здание, но подразумевал, конечно, не архитектуру и не декор, но вложил в жест один-единственный смысл: вылезай, мол, вали, выметайся!

В некотором сомнении и раздумьях Тягин скованно, вяло и как-то незаинтересованно выбрался из кабины. Он ещё не захлопнул за собой дверцу, как в лице у него без видимых причин, без веских оснований появились озабоченность и недоумение, он подозрительно глянул под ноги, принюхался к окружающей атмосфере и стал бдительно озираться, точно ему грозила опасность, точно он почуял тревогу, точно заподозрил покушение на свою жизнь и вот-вот мог подвергнуться нападению.

Надо признаться, он, видно, не зря беспокоился и не напрасно опасался. Тревожный взгляд ощупал соседние палисадники, прошёлся вдоль щербатых плит дорожки, которая вела к массивным, имперского вида дверям, украшенным тусклой бронзой и вычурной резьбой. И пока Тягин оторопело принюхивался и озирался, волнение его крепло и росло.

– Дверцу закрой, – миролюбиво напомнил ему Колыванов.

– Что за вонь? – несдержанно поморщился Тягин.

– Во-первых, не вонь, а запах, – терпеливо уточнил Колыванов. – Во-вторых, такая у нас действительность.

– Какая, к чёрту, действительность?! – привередливо и капризно возмутился напарник и бестактно, беззастенчиво, бесцеремонно, почти развязно выплеснул порцию негодования. – Смердит, как склад дерьма!

– Так и есть, – подтвердил Василий спокойно и взвешенно, чтобы не разжигать страсти и не накалять обстановку. – Только не склад, а минное поле.

– Ты куда меня привёз?! – возбуждённо, взвинченно, почти враждебно отреагировал Тягин.

– В гостиницу. Когда-то я тоже здесь останавливался. И мои напарники останавливались. Ничего, все пока живы.

– Колыванов, откуда вонь?! – настаивал Тягин вызывающим тоном.

– Дом колхозника. Туалет не предусмотрен по проекту, – мягко и как можно доступнее, объяснил Василий в надежде, что напарник, в конце концов, поймёт, смирится, согласится и не станет артачиться, лезть в

бутылку и фордыбачить.

Однако не тут-то было. Тягин нелепо таращился по сторонам, водил туда и сюда непонимающими глазами и не брал, не брал, не брал в толк общеизвестных истин. На языке у него, похоже, вертелись многочисленные вопросы, но вся загвоздка, видно, заключалась в том, какой задать первым.

– И что мне теперь делать?! – с явной досадой, с неприкрытым раздражением, с вздорными интонациями в голосе только и смог произнести шофёр.

– Прежде всего – не паниковать, – рассудительно посоветовал Колыванов. – Запах есть, никто не спорит, но большой беды, катастрофы, трагедии, катаклизма нет. К запаху можно привыкнуть или отвлечь себя. Я где-то читал, что обоняние поддаётся внушению. Думай о духах, о хорошем одеколоне…