Владимир Гоник – Год семьи (страница 15)

– Вот-вот. На ловца и зверь бежит. Так неужто я позволю обижать наших женщин? И семью в обиду не дам. Семья – это святое. А Тягин не понимает.

– Трудно тебе приходится, Василий. С такими убеждениями всё равно, что гружёную тачку в гору катить.

– Что да, то да. Как иначе? Ежели ты мужчина, имей ответственность. А то развелось у нас тягиных видимо-невидимо. Сколько в стране одиноких женщин, а ему хоть бы что. Как с гуся вода. Он себе и в ус не дует.

– Птицу видно по полёту. Что же ты предлагаешь, Василий? Какое решение?

– Скажи мне честно, Семикобыла… Может мужчина спокойно жить, ежели на глазах у него женщина в одиночестве кукует? Может он нормально существовать?

– Думаю, нет, не может.

– Правильная у тебя ориентация. Какой для мужчины комфорт, если женщина одна мыкается?

– Не скрою, Василий, мыслей на этот счет у меня кот наплакал или того меньше.

– Содержательный человек не может мириться с безобразным

явлением. Настоящий мужчина не останется в стороне, всегда примет участие, окажет женщине содействие.

– Это точно! Это как пить дать! Была бы шея, хомут найдётся.

– Вот ты лично, брат Семикобыла, к женщинам как относишься?

– Положительно, – осторожно, словно ступил на лёд, ответил диспетчер.

– Расшифруй свою мысль.

– Лично я к женщинам отношусь с уважением. Как встречу, так уважу.

– Свой жизненный выбор сделал?

– Пока не успел. Но я постоянно в поиске. Остановиться не могу, глаза разбегаются.

– При таком раскладе есть только одно средство.

– Какое?! – весь навострился, натянулся, как струна, диспетчер.

– Женись! Чем быстрее, тем лучше. Жена не сапог, с ноги не скинешь.

– Легко тебе говорить, ты женат. А я, как подумаю, что следующая окажется лучше, места себе не нахожу.

– Дай Бог нашему телёнку, да волка съесть. Заруби себе на нocу: не в свои сани не садись! Руби дерево по себе.

– Мягко стелешь, да жёстко спать. Ты пойми, Василий: знакомиться – я знакомлюсь, а выбрать боюсь. Не могу остановиться. Дальше в лес, больше дров.

– Понятно: меняешь женщин, как перчатки. Это тебя отрицательно характеризует. Седина в бороду, бес в ребро. Пагубная привычка, Семикобыла. Крутишь романы, а жениться – извини-подвинься.

– Рад бы в рай, да грехи не пускают. Мне практически каждая нравится, любая по нраву. Очень я увлекаюсь.

– Выходит, ты их в заблуждение вводишь. Они ждут, надеются, а у тебя семь пятниц на неделе.

– Завидую я тебе, Василий. Ты проблему раз и навсегда решил. А у меня каждый день головная боль. В таком деле семь раз отмерь, один раз отрежь.

– Мы с тобой эту тему в другой раз перетрём, – пообещал Колыванов.

– Ловлю тебя на слове! – живо подхватил диспетчер.

– Мне ехать пора, семья заждалась. Время идет, а мы с тобой языками чешем.

– Василий, не могу я тебя одного отпустить! – взмолился диспетчер.– Мне голову снимут!

– Снявши голову, по волосам не плачут, – огорченно вздохнул Колыванов. – Ладно, семь бед – один ответ.

– Езжай с Тягиным. С паршивой овцы хоть шерсти клок.

– Гусь свинье не товарищ, – парировал Колыванов, размышляя, стоит ли игра свеч, а овчинка выделки, но сдался, в конце концов, уступил, поддался, скрепя сердце, на уговоры – плетью обуха не перешибёшь, с воронами летать – по-вороньи каркать.

Внутренний голос, однако, спорил и возражал, дескать, на свинью хоть седло надень, всё конём не станет. Однако диспетчер его опроверг и утешил: курочка по зёрнышку клюёт, да сыта бывает, лучше синица в руке, чем журавль в небе.

Словом, так или иначе, Колыванов положился на силу обстоятельств. Справедливости ради, стоит упомянуть, сила и солому ломит, но сила не в силе, а в правде. В свою очередь, правда нас, сирых да убогих, силой подпирает. Хотя, если честно, правда – хорошо, а счастье – лучше.

Впрочем, речь вести – не лапти плести, пора и честь знать. Плохо ли, хорошо ли, но из слов шубы не сошьёшь, каши не сваришь, речами сыт не будешь. В нашей местности речь, как снег, а дело, как сажа. Кое-кто возразит, работа, мол, не волк, в лес не убежит. У нас, однако, другое понятие: делу время, потехе час, дело без конца, что лошадь без хвоста. А потому – за дело и в дорогу, в дорогу…

Глава 6

Если откровенно, дорога заметно влияет на течение мысли и её содержание. Не секрет, личные мысли ездоков зависят преимущественно от пейзажа, от погоды, от настроения психики, да мало ли от чего. Упомянутую закономерность Колыванов заподозрил давно и быстро смекнул, что кора головного мозга частенько производит мысли под влиянием окружающей среды – климата, к примеру, или трансляции популярной музыки.

Как бы то ни было, по своей природной индивидуальности, по индивидуальной природе Василий в рейсе думал, как правило, о семье. Вот и сейчас, пока за рулём сидел Тягин, Колыванов рассеянно наблюдал за дорогой, будто пассажир на отдыхе, а сам мечтал о доме. Незаурядная память и богатое воображение живо рисовали, как дружелюбно встретит его семья, как любовно он одарит её гостинцами.

На исходе дня родной дом уже издали манил уютом и теплом, ночь по обыкновению сулила вполне содержательную личную жизнь. Ранним утром жена доброжелательно и добросердечно, но с огорчением в лице по причине разлуки провожала его в дорогу, снабжала качественным питанием для полноценного рациона. И кто бы спорил, кто бы сомневался, при наличии семьи шофёр переносит дорожные трудности и невзгоды гораздо легче, чем в условиях холостого существования, что само собой разумеется и легко объяснимо.

Как упоминалось уже, из еды в дороге Колыванов предпочитал жареную куру. Умиротворённая ночным вниманием, супруга независимо от наружной температуры и направления ветра жарила утром птицу, а томатный соус муж постоянно держал в кабине и употреблял в любой географической точке, как по широте, так и по долготе. То есть, на севере, на юге, на западе и на востоке.

Близко ли, далеко ли, впереди на краю обочины из утренней дымки возник женский силуэт, постепенно яснел, приближался, становился отчетливым и очевидным. Если смотреть трезво, девица и на расстоянии смотрелась вполне привлекательно: короткая юбка, длинные ноги, высокие каблуки… Она и не голосовала вовсе, просто присутствовала на дороге, стояла, подбоченясь и вывернув бедро. Как ни толкуй, выглядела она довольно нескромно, почти вызывающе, уверенная в своей неотразимости, в сокрушительном влиянии на мужской пол.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять её умысел и заднюю мысль: рано или поздно кто-нибудь затормозит, сражённый неожиданной картиной. Что ж, девица была права в своих расчётах, машины тормозили одна за другой, иногда из автомобилей вдоль обочины выстраивалась очередь, точно на заправке или на стоянке городского такси. И что греха таить, шоферов можно понять: в провинциальной глуши среди дикой природы внезапное явление было, как дар небес, как явление свыше.

Но не будем размазывать манную кашу по чистому столу. Заметив впереди женскую фигуру, Тятин произвёл экстренное торможение, как будто в глубине организма сработал рефлекс, который научный академик Павлов называл условным. Какие сомнения, вся наша жизнь зависит от условий.

Впрочем, говоря по совести, Колыванов вряд ли согласился бы с великим физиологом, академик поведение людей изучал на собаках. Богатый жизненный опыт подсказывал Колыванову, что на самом деле имел место безусловный рефлекс, данный человеку вообще и шофёру в частности от природы. Как бы то ни было, отреагировал Тягин на появление девицы сразу, и не задумываясь, по естественному зову организма и души. И что тут рассуждать, женская фигура на обочине подействовала на шофёра незамедлительно, словно красный сигнал светофора. Грузовик резко затормозил, как будто на дороге возникло неожиданное препятствие – бетонная стена, к примеру.

И вот иди, гадай, то ли красноречиво проявилась в шофёре редкая безответственность, то ли неудержимо влекла его красота и, как маяк, вела по жизни тяга к прекрасному полу. Что ни говори, Колыванов, похоже, наперёд предвидел грядущие события и уж, по крайней мере, свято верил, что случайные связи до добра не доводят.

Не будем, однако, скромничать, отдадим Тягину должное как шофёру. При всех своих лошадиных силах, умопомрачительной тяжести и непредсказуемом тормозном пути грузовик остановился, как вкопанный, точь-в-точь по соседству с загадочной девицей, буквально рядом или ещё ближе – тютелька в тютельку, как принято говорить. Впрочем, мало кто знает, что есть тютелька в натуральную величину.

Кстати сказать, Колыванов, будучи простым шофёром из глубины народа, проявил к тютельке повышенный интерес. Никто, впрочем, не имел о тютельке ни малейшего понятия – ни понятия, ни представления, ученые знатоки и научные светила морщили лбы и напрягали ум в поисках ответа. Но однажды Василию повезло. Просветил его ветхий старик, которого Колыванов подвёз по пути. В глухой деревне среди болот и лесов тютей называли зарубку на дереве, сделанную топором. Умелый плотник рубил дерево с исключительной точностью – след в след, удар в удар. Тютелька, как водится, вела происхождение от тюти и оказалась не только зарубкой, засечкой, зазубриной, но метким и расчётливым ударом топора.

"Ах ты, Господи, Боже мой!" – восхищённо подумал Василий, сражённый богатством родного языка.