Владимир Голубых – Город без тишины (страница 1)
Владимир Голубых
Город без тишины
Глава 1. Эхо в пустоте.
Лёха ненавидел тишину. Настоящую, звенящую, абсолютную тишину. В его мире её не существовало. Вместо неё был звук – ровный, монотонный, всепроникающий гул, который называли «Белым шумом». Он был воздухом, которым дышали, и стеной, за которой прятались от самих себя. Для Лёхи этот звук был тюрьмой. Не бетонной или стеклянной – стены можно разбить. Эту тюрьму возвели внутри черепа, и она была прочнее любой брони.
Он проснулся не от света. Потолочные панели в его ячейке всегда включались в одно и то же время, имитируя рассвет, которого никто из ныне живущих не видел. Он проснулся от щелчка. Тихого, сухого щелчка за правым ухом. Это сработал «Глушитель», впуская в сознание первую порцию «Белого шума» на сегодня. Звук был похож на шёпот далёкого океана, если бы океан состоял из сухого льда и был мёртв.
Он поморщился. Ненависть к этому звуку была иррациональной, почти детской. Его невозможно было ненавидеть – он был пустым. Это была тишина, вывернутая наизнанку. Звук, который убивал все остальные звуки.
Лёха сел на краю кровати-трансформера. Матрас с тихим шелестом втянул в себя тепло его тела. Комната была идеальной: три на четыре метра функционального пространства. Стены цвета «пыльный графит», рекомендованного психологами Службы для снижения уровня тревожности. Никаких личных вещей, кроме обязательного планшета для работы и смены одежды в стенном шкафу модели «Стандарт-2». Всё остальное было собственностью Корпорации «НейроГармония», включая воздух, который фильтровался через решётку в углу под потолком.
Он подошёл к пищевому синтезатору модели «Нутри-5». Нажатие кнопки – и в лоток выпал брикет «Сбалансированного завтрака №7». Пах он химией и стерильностью – смесью аминокислот, синтетических жиров и ароматизатора «Ваниль-стандарт», одобренного Комитетом по вкусовым стандартам. Вкус соответствовал запаху: нейтральный, чуть сладковатый, безликая масса, дающая калории, но не удовольствие.
Лёха механически пережёвывал пищу, глядя в окно. За армированным стеклом толщиной в пять сантиметров текла река серых аэрокаров по многоуровневым эстакадам. Люди внизу казались муравьями в стеклянном муравейнике. Все они носили «Глушители» – тонкие пластины за ушами, подключённые к нейроинтерфейсу. Все они слышали только «Белый шум».
Лёхе иногда казалось, что если он сейчас высунется в окно и закричит во всё горло, никто даже не повернёт головы. Его крик просто растворится в общем гуле, как капля чернил в цистерне дистиллированной воды.
Он не всегда так думал.
Его детство было разорвано надвое звуком.
Первая половина закончилась в тот вечер, когда отключили свет.
Ему было пять или шесть – он плохо помнил точные даты, а семейные архивы были стёрты при последней глобальной синхронизации баз данных граждан. У него была мать. Её звали Анна.
Лёха помнил её руки – тёплые и мягкие, с тонкими пальцами, которые пахли чем-то цветочным, не похожим на стерильный запах городского воздуха. Он помнил её голос.
Они жили в старом секторе города, в блоке 112, который подлежал плановой реновации через три года после их выселения. В их квартире «Белые шумогенераторы» работали с перебоями из-за ветхой проводки и общего износа инфраструктуры прошлого века.
Однажды вечером свет мигнул раз, другой, а затем погас совсем.
Вместе со светом отключился и звук.
Наступила тишина.
Настоящая тишина.
Сначала было страшно. Абсолютная темнота и отсутствие привычного гула дезориентировали. Лёха заплакал. Но мать не включила фонарик на планшете. Она не стала вызывать аварийную службу через коммуникатор.
Она просто села рядом с ним на пол, прямо на холодный ламинат, и обняла его.
А затем она начала петь.
Это была не песня из разрешённого списка Корпорации – не гимны трудовой эффективности или колыбельные о пользе глубокого сна для когнитивных функций. Это была старая мелодия, грустная и протяжная, которую она, вероятно, слышала от своей матери или нашла в запрещённых архивах сети до введения тотального контроля.
У Анны не было голоса оперной дивы; он дрожал и срывался на высоких нотах, но для пятилетнего Лёхи это был самый прекрасный звук во Вселенной.
Он помнил вибрацию её горла у своего уха, помнил ритм её дыхания, совпадающий с ритмом мелодии.
Это был звук жизни.
А потом свет включился. Резко, без предупреждения.
И вместе с ним вернулся гул. Не сразу на полную мощность – сначала он нарастал от шёпота до привычного фона за три секунды.
Но этого хватило.
Мать резко оборвала песню на полуслове, словно её ударило током. Она отстранилась от Лёхи, посмотрела на него испуганно, почти затравленно, прижала палец к губам и быстро встала, отряхивая домашний комбинезон невидимой рукой.
– Тсс… – прошептала она одними губами.
Больше она никогда не пела при нём.
Через год Анну перевели на работу в удалённый сектор очистки сточных вод («в связи с оптимизацией кадрового состава и перераспределением трудовых ресурсов»). Она просто не вернулась домой одним вечером после смены.
В базе данных социального мониторинга появилась сухая отметка: «Гражданка Анна Ветров переведена на бессрочный контракт (категория Р-7)».
Бессрочный контракт категории Р-7 означал одно – человек больше не числится среди живых дееспособных граждан с правом голоса и проживания в городской черте.
Это была мягкая форма исчезновения.
Отец Лёхи после этого изменился до неузнаваемости. Он всегда был тихим, исполнительным инженером-теплотехником 3-го ранга, человеком системы до мозга костей. Он верил графикам, схемам и протоколам.
Но после исчезновения жены он сломался.
Он начал пить технический спирт высокой очистки (контрабандный товар с чёрного рынка), который покупал у механиков с нижних уровней за талоны переработки.
Лёха помнил ночи после этого. Он просыпался не от гула «Глушителя», а от шёпота отца.
Отец сидел на кухне перед выключенным синтезатором еды и разговаривал сам с собой или с пустой стеной:
– …не надо было петь… они услышат… они всегда слушают… они слушают даже тишину… они знают… они всё знают…
Отец боялся не людей в форме Инспекторов. Он боялся стен. Боялся динамиков системы климат-контроля, замаскированных под элементы декора.
Боялся того самого звука «Белого шума», который должен был успокаивать нервную систему граждан и поддерживать общественный порядок.
Для него этот звук стал звуком предательства и лжи.
Однажды отец пришёл домой с работы раньше обычного цикла смены. Он был трезв как стекло – это пугало больше всего. Его глаза были ясными и холодными, как линзы камеры наблюдения.
– Собирайся, сынок, – сказал он хрипло, бросая свой рабочий планшет на диван.
– Куда? – спросил Лёха, отрываясь от учебного модуля на планшете (урок по истории развития акустических технологий).
– Туда, где можно услышать дождь, – ответил отец глухо.
Они вышли из квартиры ночью, когда блок 412 погрузился в искусственный сон под ровный гул системы подавления эмоций.
Отец вёл его по техническим тоннелям под городом – путям, предназначенным только для сервисных дронов и ремонтных бригад высшего допуска. Они шли долго, петляя между гудящими силовыми кабелями толщиной с ногу взрослого мужчины и мигающими аварийными лампами оранжевого цвета.
Отец молчал, только крепче сжимал руку сына своей сухой, горячей ладонью.
В конце концов они пришли к старой вентиляционной шахте заброшенной ветки метро времён до Великого Объединения Городов.
Отец открутил решётку ржавым ключом из кармана своего комбинезона – ключом, который он явно хранил много лет вопреки всем протоколам безопасности.
– Слушай… – прошептал он и мягко подтолкнул Лёху к отверстию шириной в полметра.
Из шахты дул настоящий ветер – не стерильный отфильтрованный поток из климатической системы квартиры, а живой воздух с улицы.
И вместе с ветром доносился звук. Далёкий, ритмичный стук.
Кап-кап… кап-кап…
Это был звук падающих капель воды о металлический лист где-то глубоко внизу или далеко вверху – акустика тоннелей искажала направление звука до неузнаваемости.
Для пятилетнего Лёхи это было откровением страшнее любой проповеди Инспектора или урока гражданской ответственности в школе.
Звук существовал сам по себе? Он жил своей жизнью? Он не был создан машиной?
Звук мог быть просто звуком дождя?
– Не говори никому об этом месте, – сказал отец напряжённо, закрывая решётку обратно и проверяя прочность крепления так тщательно, будто от этого зависела судьба мира. – Никогда.
Через три дня отца забрали люди в серой форме Службы Акустического Контроля прямо с рабочего места за «несанкционированный доступ к акустической среде» и «подрыв психоэмоциональной стабильности граждан через распространение ложных слухов».
Его приговорили к «Перенастройке когнитивных функций». Официально это называлось «коррекцией девиантного поведения».