Владимир Голубев – Тёмная сторона мачехи (страница 4)

Побледнела Варя и говорит:

– Батюшка любимый, нет у нас никакой отравы. А в туесах да горшках – лишь каша да травы. А чародейные книги я в руках не держала, я их и в глаза не видела.

Почесал лысину царь, скривил губу:

– Так и думал: коли сама не хочешь сознаваться и каяться, неволить не стану – пусть останется на твоей совести.

И следом царь, наученный Анфисой, приказал слугам:

– Посмотрите-ка, ребятушки, что там под сундуком, подальше от людского взора, упрятано.

Бросились вперёд молодцы, подняли тяжелый сундук, а под ним, как ни в чем не б33ывало, валялись те самые зловредные книжонки. Полистал царь с писарем находки и головой закачал:

– Ну, дочка, видно, подлинно люди о тебе болтают – даже родимого отца за нос водишь. Ладно, те неладные книжки мы изничтожим, а вот что мне с тобой делать – стану думать.

– Батюшка, поверь – это не наши книги, мы их и в глаза не видели, не то чтобы читать, – белухой заревела Варвара.

– Что же мне, выходит, не верить своим глазам?! – закричал Влас и топнул ногой, да уж хотел было идти восвояси.

Тут вмешалась раскрасневшаяся от негодования няня Агафья – в каморке запахло грозой. Встав, руки в боки, она перегородила гостям выход:

– Послушай-ка, царь-государь, старую няньку, что взрастила тебе и царице Ирине всех ваших отроков! Мне теперь всё одно – век мой на исходе, потому я молчать не стану и дитя в обиду никому не дам. Невиновна ни в чем наша Варвара! Ведаю я, у кого рубашка беленька, а душа-то – как сажа, черненька. Влас, видать, ты ослеп на старость лет – оглянись: где ненаглядные дочки твои, где опора твоя – верные сыновья-наследники? Всех, от мала до велика, царица разогнали в дальние дали, словно лесных зверей. Скажи-ка, на кого державу дедову оставишь: на убогих сродников царевны Анфисы, что только и знают, что пьют да гуляют, или на хворого цесаревича, что не слушается даже родительницу свою? Открой глаза и уши да послушай-ка горькую правду – кругом обман и подлый навет, лишь бы извести последнюю твою и Иринину кровиночку, а после самим властвовать над всем царством да пузо набивать. Дай им порукам и по губам, чтобы не воровали и лишнего не болтали! Ты же царь – поставлен порядок в царстве блюсти, а не лежать на печи!

Покраснел тут от злости Влас, аж до кончиков волос – слова няньки полоснули острым ножом по сердцу. Разгневался, словно юнец, царь да заголосил:

– Позабыла старая карга, что государь сам знает, кто ему друг, а кто недруг! Я на то и посажен на трон, чтобы блюсти справедливость! Думай, о чем болтаешь, прежде чем всякий вздор нести. Старшие дети разлетелись кто куда – сама знаешь. Дочерям не век в девках сидеть, им замуж надо выходить! А сыновья службу несут – неужто мне по лесам и степям скитаться на старость лет? Вон сколько всякой чепухи на заборах пишут – их тоже прикажешь всех слушать?

– Да лучше умереть, чем неправду терпеть, – отвечает упрямая Агафья.

Но вскорости взял себя в руки государь и верным слугам велит:

– Спятившую старуху за оскорбления царя и царицы – немедля в темницу. А с Варвары глаз не спускайте и из чулана никуда не пускайте – до моего особого повеления.

Тотчас заперли на крепкий замок Варвару в четырех стенах с котом да скворцом, а няню под белы ручки отвели в темный острог.

                        ***

О случившемся в каморке у падчерицы немедля прознала царица Анфиса – соглядатаи не дремлют, и даже у стен есть уши. На скорую руку собралась: персидскую шаль накинула, напудрилась, щёки румяны да губы обвела, корону под мышку – и чуть ли не бегом к супругу. Как говорится, утро вечера мудренее, а жена мужа – мудрее. Наконец-то стража распахнула двери в царские покои.

– Анфисушка, что стряслось? На тебе нет лица!

– Главное – корона на мне, и ты рядышком с сыночком.

Тут супруга давай целовать да обнимать Власа и, как-бы между делом, шепчет:

– Желанный мой, молви, что будем делать с Варварой. Ведь опорочит она нашу семью на весь белый свет – что только люди не говорят и не пишут, к заборам на улице лучше не подходить. Так, того гляди, и мятежи не за горами: вон в Брынских лесах какой-то Федот-обормот с шайкой орудует, а воеводы верные не справляются. Ни купцам, ни простому люду не пройти, не проехать – словно былинный Соловей-разбойник воротился да на дубы сызнова взгромоздился.

– Ну что тебе далась Варвара, чем стала поперек дороги? Живёт себе девица на заднем дворе да хлеб жуёт, никуда не встревает… А про воровскую шайку что сказать тебе, любезная Анфиса: где ныне сыщешь нового Илью Муромца? Все богатыри давным-давно головы сложили, да, видать, ента порода выродилась на Руси.

А царица всё гнёт свою линию:

– Верные слуги каждый день доносят: у кого урожай градом побило, а у кого скот захворал – и все только и думают на злобные чары нашей дочки.

Царь после этих слов заёрзал на троне, будто на огненную печь уселся, да брови хмурит и всё вздыхает, не забывая слова няньки, да от ласк супруги отстраняется и говорит:

– Все это пустая брехня, Анфиса. Откуда у Варьки могла взяться тяга к чародейству? Не было у нас в роду отродясь никаких колдунов – ни дома, ни при дворе. Сказочников – другое дело: вон бахарей хоть пруд пруди, хочешь – небылицу про царевну-лягушку поведают, хочешь – былину споют о Добрыне Никитиче. Скажи на милость, у кого она могла обучиться этому ремеслу, если только у огородного пугала? Надо неспеша обмозговать, с людьми потолковать, как бы кто со зла не оклеветал бедную девочку. Посмотри на нее – она еще сущий ребенок, ей только в куклы играть да с подружками хороводы водить на Троицу. Был я у нее, ну нашел какие-то книжонки, велел спалить на заднем дворе, чтобы никто не глазел и не смущался.

– А вот люди болтают – у нее книжки имеются особенные, по которым можно порчу наводить.

– У тех людей имена имеются, кто сию ерунду сказал? Подать их сюда для следствия. Она со двора-то нос не кажет – где она их могла сыскать? Видать, кто-то подбросил, дабы очернить наше семейство.

Видит, лихая царица, что царь со всей мочи упирается и не поддается уговором, так она давай еще сильнее прижимать супруга и, как ни в чем не бывало, ласково шепчет:

– Может, её замуж выдать за хорошего боярина да за Волгу, в глухие леса, отправить? Все разговоры сразу и утихнут, все про нее забудут и в лубках писать не станут о ней всякие шустрые писарчуки.

– Анфиса, она еще сущее дитя, ей еще расти и расти надо, а не мужу угождать. Да и поучиться уму-разуму не мешало бы – ведь не огородница она, а все-таки царская дочь.

Задумалась мачеха на минутку, на колени к Власу уселась и шепчет:

– Ненаглядный, что тут думать-то! Надо так сделать, чтобы овцы были целы и волки сыты. Я же тоже болею за судьбу Вареньки – по ночам не сплю, видишь, какие синяки под глазами…

– Как это сделать – не таи, говори, что удумала?

– Пошли Варвару за границу, к ее старшим сестрам. Пусть погостит у родни годок-другой да ума наберется. Может статься, какой-нибудь чужестранец ее руки попросит, а за это время, глядишь, у нас пересуды стихнут – писать в лубках о другом станут. А то намедни наш кучер со страхом сказывал, как самолично видел, будто она в полночь летела на метле! Вот до чего дошло! Хорошо хоть младенцев еще не ворует и кровь их не пьет! Представляешь, что он бы написал на заборе, если бы был грамотный.

– Угомонись, Анфиса, что ты такое несёшь! Писак-то развелось: не успеют мамкино молоко с губ обтереть да с печки слезть, как сразу писать начинают – грамотеи. Про меня такое на заборах пишут – дьяки да стражники еле успевают срывать. А с кучером я сам разберусь – выведаю, что он такого крепкого в трактире хлебнул, что б такое диво умудриться рассмотреть на ночном небе, да высеку, чтоб больше не повадно было всякие глупости болтать про царевну. Я век прожил, где только не бывал, а такой диковины в глаза не видел. Если бы такое взаправду водилось, за рубежом фельдмаршалы своих солдатиков давным-давно бы не на лошадей, а на метлы усадили – а что, им и сбруя не нужна: ни подковы, ни овес. А вот на счет того, чтобы отправить Варю к сестрам, мысль знатная. Ваш женский ум больно горазд всякие пакости выдумывать, но случается – и благому делу службу сослужит. Что там говорить, каюсь: проворонил я младшую дочку после смерти Ирины, совсем ею не занимался – учителей не приглашал, в покои не допускал, не хотел тебе перечить, а чувствую – зря. Повзрослела она без родительского догляда, растет, как сорная трава в глухом переулке. Пускай поучится благородным манерам да разговорам хоть за границей, да привыкнет к приличному обществу, а то выросла, как последняя деревенщина: небось, кроме сказочек да всяких нелепостей, ничего и не слыхивала, а кроме потешных скоморохов в балагане, ничего и не видала.

А мачеха, как пиявка, присосалась – не отстаёт:

– Не кручинься, Власушка, все выправим, глядишь, за границей она быстро ума наберется. А ты лучше, ненаглядный мой, иди-ка полежи – небось притомился от забот государственных.

– Стар я стал, Анфиса, куда вся моя прыть запропала – не ведаю. Ничего не хочу: ни охотиться, ни рыбачить, даже париться в бане не желаю. Ныне, только лёжа, как говорится, брёвна катать могу.

– Тогда что тянуть – пора и честь знать? Прикажу завтра с утра закладывать экипаж, пусть Варвара отправляется к сестре Анне.