Владимир Голубев – Тёмная сторона мачехи (страница 6)
– Но я не понимаю по кошачьи, бабушка…
– Ничего, приспеет времечко – сама во всем разберёшься. А я тебя здесь буду поджидать, коли доживу до той поры. А зловредной Анфиске не спущу твою ссылку – сердцем чую: это она, бесстыжая, всё подстроила и царя уговорила. Пускай злюка не надеется на прощение – злу-то долгий век не бывать, если супротив него бунтовать.
– Я сильно робею, ведь дальше нашего двора и не бывала нигде…
– Пришло время повзрослеть – да не по дням, а по часам. Так часто бывает: носится ребенок с куклами, а после – раз! – и стал взрослым, хоть и не хотелось. Соберись с духом, ты сильная – одолеешь причуды мачехи!
Царевна вытерла слезы, перекрестилась на иконы и снова уткнулась в плечо няни:
– Да ладно, няня, что зло в душе держать – простим ее. Кто старое помянет – тому глаз вон.
– А кто старое забудет – тому два. Нельзя над невинным дитем так измываться: уж чего захотели – из отчего дома выжить, да еще пожелали – добудь им невидаль, волшебные гусли! Где этакие возьмешь? Страшно подумать, что тебя ждёт впереди…
– А быть может, мне удрать куда глаза глядят?
– Погоди-ка, милая, не спеши. Ведь не на каторгу тебя ссылают. Чай, поедешь как царская дочь, а не какая-нибудь бродяжка.
Разрыдались тут обе – вот и всё.
За ночь Варвара на скорую руку снарядилась в дальний путь, да собирать-то оказалось особо нечего: все её наряды влезли в малый сундучок. Благо еще в дальних чуланах дворца сердобольные ключницы сыскали три платьица да пару сарафанов, душегрею, платки, кой-какую обувку. Сама Анфиса с царского плеча пожаловала падчерице стародавние серьги с лазоревыми яхонтами да несколько ниток с помутневшим жемчугом и, нахмурив лоб, всё бубнила:
– Помни, Варька, мою милость, не забывай. Ведь я ж тебе, почитай, заместо родной матери! Верно говорю?
– Да, матушка.
– Всем о моей милости сказывай, не забывай, какая я щедрая. Меня ведь твоя мамка больно любила, вот и я тебе добром плачу.
– Век буду помнить милость вашу.
А Анфиса не унимается, всё про своё талдычит:
– Да про гусельки держи в голове, а то на беззаботных балах, как болтают всякие французы, с женихами закружишься под музыку и про все на свете позабудешь. Я-то знаю – как ни крути, а совсем недавно сама девицей порхала с ухажерами.
– Я про вас, матушка, и про гусли вечно помнить буду.
– Вот-вот, не забудь, а то память-то у тебя девичья: за порог вышла – и всё позабыла.
– Буду изо всех сил стараться поскорее воротиться с гуслями.
– Во-во! А мы поглядим.
***
На заре, лишь только солнечные лучи коснулись крыш городских домов, сонные слуги загрузили в карету Варины вещи, вдобавок – мяукающего кота и клетку с птицей. Никто из родных не прервал сон и не вышел проводить Варю, окромя Агафьи. Вскоре, сколь ни плачь, громыхая по брусчатке, покатил экипаж по дороге на запад, прочь из столицы. Осталась позади, в рассветном тумане, лишь только сгорбленная фигурка няни, шептавшей в след воспитаннице:
– Храни тебя Господь, Варенька.
– Я непременно вернусь. Ждите меня, няня! – крикнула царевна.
Царица, услышав шум, выглянула из оконца в своих хоромах и проводила взглядом удаляющуюся карету, нашептывая проклятия. Следом растормошила служанку и велела немедля принести с кухни острый нож. И когда девица все исполнила, схватила его левой рукой и, представив, как режет рыжую косу, зашептала:
– Как металл застывает на морозе, так мой враг, Варвара, пропадет на веки вечные – среди леса дремучего, среди топи болотной, на растерзанье злым зверям да всякой нечисти…
Поворожила еще пару раз, как и было замышлено, и наказала служке упрятать с глаз долой заговоренный клинок на месяц – в дальний ледник.
***
Вместе с царской дочерью в неблизкую путь-дорожку, для подмоги и, главное для пригляда за непутевым дитём, пустился посольский дьяк Ефим с бегающими глазками. Ещё оказался приставлен в спутники и доносчики бородатый кучер Сидор – мужик дюже крепкий, косая сажень в плечах, да и себе на уме. Оба мужа – не раз испытанные, ко всему готовые.
Колеса скрипят, подковы стучат по деревянной мостовой, а за окнами кареты мелькают резные заборы и стены теремов да изб, сплошь увешанные кусками бересты с картинками и подписями. На затяжном подъеме Варя вышла на улицу и сорвала с изгороди у хлебной лавки с десяток грамоток. Оказалось, что проплаченные щелкопёры взахлёб царапали хвалебные слова о щедрой царице Анфисе, милостиво отправившей убогую падчерицу мотаться по Европам. Какой-то умник даже намарал по-французски – в вояж. А еще писали про цены на торге, про однорогую корову, пропавшую третьего дня у хозяев из Кривого переулка.
Зато в карете, сосед-дьяк уже вовсю храпит, а возница на подъёмах подгоняет лошадей – кнутом хлопает. Боязно стало Варе: глядит на чьи-то записки, где, как пить дать, и ее обсуждают, и позорят на всю столицу. Подняла очи на темное небо и, как в недавнем детстве, просит у ночного светила:
– Месяц, месяц дорогой, поделись с сиротой: тебе золотые рога, а мне – золотая казна.
Да только безмолвствует золотистый серп – плачь не плачь. Но вскоре стало Варе веселей: город пропал в предрассветной дымке, и за окном потянулись, одна за одной, деревни и сёла, где уже давным-давно заливался пастуший рожок и хозяева из дворов выгоняли на луга шумную скотину. Замелькали поля и луга с пасущимися коровами и овцами. Весело стало ехать девице – она раньше и не бывала дальше столицы. Ефим, похрапывая, дремлет напротив, прикрывшись полушубком. Кот, знай себе, почивает на коленях у Вари, а клетку она накрыла платком, чтобы не тревожить птичку.
Кое-как к обеду дьяк наконец-то выспался, кряхтя умылся, не спеша отведал полдюжины пирогов с яйцами и луком, запивая квасом, отчего карета стала напоминать зловонный трактир. Ефим при этом не отводил мутных глаз от царевны, чем весьма смутил девицу. Весь его вид как бы говорил: «Погоди-погоди, сейчас я тобой займусь – пожалеешь, что на свет родилась». Варя не на шутку перетрусила и обмерла, ожидая с минуты на минуту чего-то страшного. Но копыта коней по-прежнему стучали, скрипели колеса, и время, как назло, текло больно медленно.
А тут еще Ефим, чтобы Сидор чего лишнего не услышал, затворил окошко. У Вари мурашки побежали по спине, а попутчик, наклонившись, потихоньку спросил:
– Ваше царское высочество, уж коли свела нас на долгий срок судьбина и мы в одной карете трясемся по отеческим ухабам, хотел бы обратиться с одной просьбицей. Так, пустяшное дело. Помогите вашему верному слуге, а уж я отработаю – не пожалеете.
Царевна успокоилась.
– Господин дьяк, называйте меня просто Варварой, я не больно приучена к дворцовым порядкам. А в чем же, скажите на милость, заключается ваша просьба?
– Бестолковый наш народец сказывает леденящие душу байки, мол, вы по ночам, того… на метёлке летаете, ножки свесив, на всякие потайные сходки. Кажись, они величаются «шабашем ведьм». Вот коли и в правду люди мелят, то если выпадет у вас в тех заповедных местах какая свободная минутка, то попросите для меня у самого главного нечистого пустячок – неразменный рублик. У меня ведь, не поверите, столько в дорогу набралось просьб от родичей да жены с детишками. Все умоляют накупить им за границей подарков – боюсь, царского жалованья не хватит. Женщины-то меры не знают, им всё подай на блюдечке с голубой каемочкой. А с такой заговорённой монетой я бы мог и на вас денежки истратить. Я гляжу, вещиц-то у вас не больно много, а копеечки, сами знаете, лишними не бывают. Так ведь, ваше высочество?
Пока Варя выслушивала странную мольбу дьяка, ей хотелось от гнева то выскочить из кареты, то, на худой конец, закрыть рот соседа, но на такое она не могла решиться – перепугалась от одной только мысли. В конце концов, покраснев, она крикнула:
– Сударь, как вам не стыдно нести такую чепуху!
И, отдышавшись, добавила:
– Это пустые пересуды! Я никуда на венике не летаю и в глаза не видела никаких дивных существ или, еще хуже того, демонов. Мне только о них в детстве няня сказывала, когда мы почивать ложились. Потому попрошу вас боле не упоминать всякие глупые злословия.
Писарь сразу сник и уныло посмотрел на собеседницу, молча закачал головой, словно в чем-то себя убеждая. Варя не сводила глаз с приказного и, как ей казалось, глупо улыбалась.
– Простите доверчивого дурня, ваше высочество. Как говорится, языки без костей – мелят что хотят. Я так и полагал своим убогим умишком: к чему это царской дочери, что живет на всём готовеньком, вязаться с нечистой силой! Вот ведь как не совестно нести такую напраслину…
Дьячок заерзал и, вытерев со лба испарину, отвернулся от царевны и закрыл глаза. Вскоре он снова принялся дремать – ведь во снах-то иногда презанятные сцены увидишь, не то что в жизни, все одно и тоже.
***
На Руси ведь как – отъехал от города на десять вёрст и пошли вокруг глухие леса да перелески, ухабы да ямы, а уж коли к границе путь держишь – или на север и восток, – так не миновать бескрайних чащоб, заслоняющих от редкого путника даже небо. Поди, тогда от скуки странникам и сгодятся ребячьи воспоминания, не раз слышанные байки и былички про грозных леших и оживших, то бишь заложных покойников, что караулят по глухим ночам беспечного проезжающего, почитай, за каждым пнем или за старой елью. А днём под каждым кустом видится разбойник или, хуже того, целая шайка душегубов, только и ждущая, кого бы обчистить подчистую, да по миру нищими пустить.