Владимир Голубев – Тёмная сторона мачехи (страница 7)

Вот и та путь-дорожка, по которой катила карета с царевной, проходила через темный лес, где трёхсотлетние ёлки, как кошки, цеплялись лапами за карету, а их корни, разворотив песок, сплелись в земле в сплошную помеху для спешащего человека и зверя. В той округе рыскали волки да медведи, и где-то в самой глуши без устали ухал филин в ожидании добычи. В карете давным-давно потемнело, словно ночью, да вдобавок холодком пахнуло из сырых низин, где еще местами прятался прошлогодний снег. Нежданно-негаданно в темном-претемном овраге, на очередном ухабе, экипаж замер как вкопанный. Лошади загремели сбруей и захрапели, будто почуяли своего извечного недруга – волка.

Кучер спрыгнул на песок и, с хрустом размяв суставы, достал острый топор из-под облучка и, как ни в чем не бывало, пробубнил дьяку в приоткрытое оконце:

– Колесо того гляди сорвется прямиком в преисподнюю! Надо бы мне подсобить, господин дьяк, а то один я скоро не управлюсь. А в такую горку мы на трех колесах не выедем – дорога впереди дальняя.

Писарь подскочил, как будто ужаленный десятком ос, и с недоверием выглянул наружу:

– Всенепременно, братец, помогу, как заранее уговаривались.

Ефим, не глядя на царевну, бочком выбрался из кареты. Отойдя в сторону с Сидором, они принялись о чем-то шептаться, то и дело оглядываясь по сторонам, будто высматривали – не едет ли ещё кто-то по тракту.

                  ***

Мурзик пробудился и, потянувшись, сладко замурлыкал. Варя посмотрела по сторонам, но кроме елового лапника, что загородил весь вид, ничего не рассмотрела. Стало снова боязно и зябко, и она, поежившись, накинула на плечи душегрею и забилась в угол – неведомое всегда страшит.

– Мяу-у. Не нравится мне всё это! – нежданно вымолвил кот и, как ни в чем небывало, выпустил когти.

Варя подскочила от удивления и уставилась на кота:

– Мурзик, это ты сказал или мне почудилось? Неужто я спятила?

– Ну, я, мур-р. А, что тут такого? Тебя ведь Агафья предупреждала.

– Ну да… Но коты же не умеют говорить, как люди.

– Ты, красна девица, на нас напраслину не наводи. Ещё как лопочут. Но теперь не время попусту языком-то болтать. Не по нраву мне эта остановка. Возьми-ка, Варя, лучше саблю дьяка – так, на всякий случай. Она вон у него под подушкой спрятана, я давно приметил. Ты не робей. Ты же ныне не огородница – ты царевна.

– На какой «всякий случай»?

– Полагаешь, мя-у-у, мы зазря здесь встали, в таком разбойном местечке? Здесь, царевна, запросто кого хочешь прибьют и фамилию не спросят, да под елкой, как старого пса, зароют или так бросят на съедение лесному зверью. Ищи-свищи потом, где сгинула царская дочка…, скажут —улетела на метле на Лысую гору, лобызаться с нечистым.

– Ты подслушивал наш разговор? Разве так можно!

– Вы мне сами спать не давали. Бери-ка саблю и смотри в окно.

– Так они говорят, вроде, колесо слетело.

– Лучше еще поведай нам с птахой, что твоя мачеха из добрых чувств послала тебя за рубеж.

– Не знаю… Она кажется злой, но говорит, что маму мою до сих пор помнит и любит.

Послышались шаги, кот выгнул спину и зашипел:

– Хватай скорее саблю, а коли дьяк спросит, на кой ляд вооружилась, скажешь – взяла на случай появления грабителей. Я хотел тебе еще дома подсказать: мол, прихвати в дорогу большой нож, а лучше топор, да постеснялся, а ты всё куклу желала взять в дорогу, как дитё малое.

– Да, как-то уныло без забав…

– Ты сама теперь кукла в чужих руках. Когда примутся тебя убивать, не робей, вот тогда развеселишься и с острой сабелькой порезвишься. А я, если что, вцеплюсь в лицо дьяку или кучеру. Лучше, пожалуй, кучеру – он здоровый, как бык, и по глазам видно: опаснее. А ты, пернатый, – кот повернулся к скворцу, внимательно следившему за ними, – не робей: в драке перьев не жалей! Выклюешь лысому глаза, коли и в правду потасовка завяжется. Знатная драка – дело редкое, а кто хочет драться, то надобно с силой собраться.

Скворец в ответ радостно защебетал, словно всю жизнь только и делал, что выклёвывал очи первому встречному. А кот тем временем открыл дверцу клетки, и следом вылетевшая птица, покружив по салону, села на плечо Варваре. Она всё же, как ни дрожали пальцы, по совету Мурзика вытащила из ножен саблю и подивилась ее остроте.

Тут в карету заглянул дьяк и, как ошпаренный отскочил назад, увидев царевну с клинком в руке:

– Ваше высочество, что стряслось?

Запинаясь, Варя ответила:

– Опасаюсь разбойников, сударь, уж больно местечко зловещее. Ведь убьют за милую душу, зароют – и никто никогда не сыщет. Мне послышалось, будто кто-то в чаще леса три раза свистнул…

– Да, так и есть, место разбойное, как заброшенное кладбище. Я хоть человек поживший, но эдакие места не люблю. У меня мурашки по коже до сих пор бегут, хоть то, видать, кукушка была. Но мы скоро поедем дальше, не беспокойтесь, – прошептал побледневший попутчик и, обернувшись, крикнул, – Не тяни, Сидор, с колесом-то, нам пора.

– Понял, как не понять, чай не дурень. Знать, отсрочим забаву до следующего раза, щас только топор схороню.

                        ***

В то же самое время в столице, после отъезда последней падчерицы, мачеха по столь радостному поводу закатила в своих хоромах торжество для себя и любезного сыночка Епифана. Царя Власа она закрыла в спальне до утра, дабы под ногами не мешался и праздник не портил. Назвала царица с ярмарки толпу развеселых скоморохов и музыкантов – сынка порадовать и самой повеселиться. Кругом в палатах гвалт и разноцветная суматоха: все смеются, козлами скачут, по канату ходят. Потешники в дудки гудят и на гуслях играют, что есть мочи царицу Анфису славят – как проплаченные писарчуки на заборах.

Вот только царевич Епифан один-одинешенек сидит в уголке – губы дует да брови хмурит.

– Что тебе не по нраву, ненаглядный мой? – волнуется царица.

– Хочу фокусы посмотреть! – орет малец, аж стекла звенят.

– Не печалься, сынок, сию минуту прикажу гадким шутам! Будут тебе фокусы-покусы!

Но не радуется наследник, по-прежнему хмурится и бурчит:

– Надоело всё, мамка! Наскучило! Никто со мной не играет и не дружит, а шарахаются, словно от прокажённого.

Взялась царица гладить по голове родную кровиночку:

– Они все плохие и недостойны даже твоего мизинчика! Пусть знают свое место, холопы несчастные! Не горюй, не скучай, Епифанушка: ты еще маленький, а сегодня еще столько потешного припасено для тебя!

– Я не маленький! Мне скоро двенадцать лет, а ты не даешь мне верхом на лошадях кататься и на охоту с отцом ездить!

– Незачем попусту твоей головой рисковать: ведь можешь и с лошади грохнуться, или медведь тебя под себя подомнет, а может, комары искусают! А во дворце ты, как-никак, под моим приглядом!

– Хочу жить своей головой. Я не маленький.

А царица не унимается:

– Что еще пожелаешь, сынок? Быть может, мёда душистого, пряников печатных, изюма, чернослива, карамели, пирожков да ватрушек сладких или какого питья пахучего?

– Наскучило мне всё, мамка! На-до-ело всё – хуже горькой редьки. Неужто мне всю жизнь, как купеческим сынкам, немецкими да английскими жеребцами хвалиться, да скачки промеж себя устраивать – кто быстрее версту проскачет, али нарядами хвастать весь век?

– Такова тяжкая доля царская: до отвала ешь да пей, но дело разумей!

– Ох, матушка, неужели вот так изо дня в день – переходить от стола к столу, пробовать яства да всякие кушанья? А когда воевать будем, на соседей нападать, когда их грабить и убивать начнем? Хочу глянуть, как потекут настоящие реки из людской крови, как отрубают руки и головы… вот тогда я взаправду позабавлюсь.

– Я тебя ни на какую войну не пущу, и не мечтай. Вон пусть другие воюют и свою кровь проливают, а ты сиди во дворце, рядом со мной.

– Но батюшка-то много раз воевал, наши земли защищал!

– Нашел на кого ровняться: ему бы только по охотам да баням шляться. Смотри на меня – я сильнее всех, со мной даже Илья Муромец не сравнится, будь он жив! Даже царь-отец слушает, что я говорю. Повинуйся мне, глупыш, и скоро мы с тобой всем царством править станем! Вот увидишь!

– Тогда кого я бить стану?

– Найдем тебе мальчика для битья, не беспокойся. Или хочешь девицу.

– Девчонки плаксивые. Лучше мальчика помучить, а то щенков и котят надоело топить в болоте. А вообще я лошадей люблю: хочу быстрее всех скакать, а они меня почему-то страшатся да лягаются…

Анфиса обняла сына и, глядя в окно, мечтательно сказала:

– Болото – место доброе: толкнул кого-нибудь в трясину – глядь, а через пять минут ни следа не осталось. Тишь да безмолвие, только надоедливый комар звенит.

                  ***

Долго ли, коротко ли, но добралась Варвара из родного Переяславля-Северного до столицы соседнего Поморского королевства, где замужем за здешним королем была ее старшая сестра Анна. Уже совсем стемнело, когда сразу за городскими стенами карета подкатила к каменному дворцу, дремавшему на пологом холме среди деревьев. Чертоги короля давно почивали в кромешной темноте под трели соловушки. Охранявшие ворота мраморные львы и орлы, держащие в лапах геральдические щиты, в сумраке казались ужасными чудовищами из ночных кошмаров, только и поджидающими благоприятного мига, дабы наброситься на запоздалого путника и проглотить его.

В конце концов, поблуждав в темноте по городу, карета остановилась подле ворот. Кучер соскочил с козел, размялся и, стряхнув с кафтана и шляпы дорожную пыль, открыл дверцу экипажа и помог царевне выйти.