Владимир Голубев – Тёмная сторона мачехи (страница 2)
Помним, не забыли, что скоро сказка сказывается, да долго дело делается. Немало воды утекло, пока выросла Варвара. Царь Влас постарел, отпустил бороду лопатой, редко покидал дворец да сторонился сквозняков и яркого света. А царица зря время не теряла – родила сынка, да к своим рукам всё, что плохо лежит в царстве, прибирала и во всё свой нос совала. Куда не сунется – везде разлад: вот хоть дотронется случаем до «ваньки мокрого» или герани – глядь, тут же завянет.
Тем временем народец же, особо столичный житель, шибко грамотный стал и ввел новый обычай: чуть что не так или, наоборот, похвальба какая – так сразу об ентом пишут на листочке или бересте. А кто способен к художественным изяществам, тот мигом еще и рисует. Все эти грамотки на заборы вешают, мол, смотрите, братья и сестры, что в мире али у нас в семье творится. Ладно там – собака пропала или корова в каком орешнике заблудилась, тогда дело нужное: напиши лубок и по деревне развесь для всеобщего обозрения. Но народ-то грамоте обученный, не стесняясь, обо всем пишет: вот сосед с соседом не заладили, побрехали да за бороды схватились – и немедля весь срам на улицу, для всеобщего обозрения вывесили. А люди-то прохаживаются и между делом читают, как соседка соседку поносит… Особенно изгалялась молодежь друг над другом да над старшими: всякая школота, вместо того чтобы арифметику или рифмы на зубок учить, из лубка за уши не оттащишь… А добропорядочному горожанину, что в делах день и ночь белкой крутится, всякой ерундой заниматься не досуг.
***
Как-то поутру собрала Варя ярко-рыжие волосы в косу и пошла на огород за овощами для царского стола. Тут, как назло, приметила лихая мачеха незнакомую красну девицу: глаза темные прищурила, лоб нахмурила и строго-настрого спрашивает:
– Ты кто такая, из чьих будешь? Отчего раньше на дворе на глаза мне не попадалась?
Девчонка аж присела от неожиданности и грозного окрика:
– Ваша светлость, так я Варвара, младшая царская дочка.
Царица, видя, что перепугала девку, усмехнулась:
– Так и есть, гляжу – лицо знакомое: рыжая-бесстыжая! Зови меня «матушкой», чай не чужая я тебе, а поставлена вместо родной матери. Знаешь, как говорят: иному счастье – мать, а иному – мачеха.
– Как скажете, матушка.
– Не всякая мачеха – недруг, заруби себе на носу и людям сказывай, мол, добрее царицы нет человека во всей Руси-матушке. Лубок-то ведешь свой? Много у тебя зевак-читателей?
– Нет, матушка, не о чем мне писать, кроме как о морковке или капусте, да и некогда – целый день как белка в колесе.
– Заведи немедля – и меня там восхваляй, а уж я тебя пристрою, не забуду…
Царица, хотела уж было пойти дальше бранить стряпух на кухне, но замешкалась, пристально рассматривая падчерицу, что нежданно-негаданно свалилась ей на голову, и, качая головой, продолжила ледяным голосом:
– Как же я могла запамятовать про тебя, Варюха-горюха? А ты вот, гляжу, вымахала – ну прямо невеста! Да вот только словно сглазили тебя злые люди: вся в веснушках, да поди-ка – глаза зеленые, ну прямо вылитая ведьма; тебя, небось, даже лошади страшатся… В кого такая уродилась – не ясно? Ни в мамашу, ни в отца, а в заезжего молодца…
Варя вспыхнула, аж щеки стали пунцовыми:
– Как так можно говорить? В прадеда я, в Федора.
– Шутки ради укусила тебя. Погоди-ка, думаю, трудно будет тебе подобрать муженька-то: чай, мы живём не на болоте с лешими да водяными. Ладно, так и быть, покумекаю – может, какой захудалый боярин уговорится или, в крайнем случае, иной купчишка клюнет на царскую породу да в жёны возьмёт. Вот только одета ты как поломойка – никто в тебе не распознает дочку царя.
– Я замуж не желаю, матушка.
– Все девицы желают, а ты, значит, особенная. Что же ты хочешь – всю жизнь на огороде проторчать, как пугало?
– Хотелось бы отправиться на жительство к старшим братьям, Ивану или Василию. Помогать им стану или, на худой конец, примусь городских детишек грамоте обучать.
– О, да ты мне дерзишь, против воли идёшь! Я о твоем будущем пекусь, а ты перечишь! Видно, давно не наказывали тебя! Что повелю, то и сделаешь! Чай, не забыла, ты в моей власти! Не позабудь, чудо юродивое: мать-то все гладит по шерсти, а мачеха может и насупротив.
Варя кинуло в жар, она вновь вся покраснела и покорно отвечает:
– Помню, матушка, как такое позабудешь. Но замуж не хочется – мала я еще, няня сказывает…
Тут не удержалась и закричала царица, да каблуком застучала:
– Я смотрю, девка-то ты с норовом, вся в покойную мамашу! Не тебе, сопливой, решать, какую судьбу выбирать! Но я тебя живо обкатаю – не таких упрямых видывали, а ныне настырные как шелковые ходят, ниже травы да тише воды.
***
С тех пор стала думать да гадать царица Анфиса, как тайком извести падчерицу: желает одна быть хозяйкой в палатах да властвовать во всем царстве. На первых порах послала она верных слуг подглядывать за ненавистной девчонкой и выведать, что она из себя представляет, что про нее народ говорит и пишет в лубках. У нас ведь как – разок оступишься, на весь век запомнят. Да не с чем воротились соглядатаи: мол, девица как девица, скромная да работящая и всякому, кто ни попросит, хоть стару да младу, помогает; грамотки похабные не пишет и по белому свету не пускает…
Что ж, мачеха тоже совсем не промах, хоть при случае и изображает из себя добрую простушку. Вот и решила поскорее выдать замуж девицу – послала трёх наилучших свах потолковать с падчерицей о женихах. Да вот только вышло-то не по её замыслу: больно Варвара непослушна. Правда, гостей ласково приняла, пирожками угостила, а про свадьбу слышать не желает – брови насупила и враз восвояси выпроводила. Силком же ее под венец не потащишь, думает Анфиса: ведь не корова, да и держать язык за зубами не станет – растреплет по двору, как с ней обходятся, дурнее, чем со служанкой. И тогда, как на грех, пойдут пересуды по всему царству-государству: на каждом заборе повесят горячую новость про несчастную царевну и ужасную царицу. У нас-то, как ни крути, народ такой – сирот-то жалеют, иногда почем зря. Так, не ровен час, докатятся злословие до соседних государей: мол до чего дожили в Рутении1 – младшую принцессу царь и царица силком сплавили под венец, видно, лишний рот им не прокормить, совсем плохи дела… Стыдоба для всего царства – после во век не отмоешься. Да и не пригоже в чужих глазах быть посмешищем – так думала царица и все от злости ногти кусала.
***
Созвала вскоре Анфиса сродников и верных слуг в свои палаты, двери на засов затворила – от царя и случайных людей – и стала с ними гадать, что с падчерицей Варварой делать…
– А давайте ее, как слепых котят, на болоте утопим – никто и не заметит пропажу, экая невидаль, рыжая девка, – предложил племяш Гаврила, еще тот лоботряс и страстный любитель скачек на немецких жеребцах из Мюнхена.
– Рада была бы я такому исходу, да не выйдет! Прислуга подымет шум – они её больно любят, говорят: «она наша, как вырастит заступницей нам станет»! – возражает Анфиса.
– Тогда, может, потихоньку отравим? У меня для такого случая припасена в подполе цельная бутылка заморского яда – им весь город, не грех, отправить на тот свет! – советует дядька Павло.
Царица слегка ухмыльнулась и потерла руки:
– Вот здорово, как я могла позабыть такой проверенный способ! Вот только загвоздка – как мы ей подсыплем отравы? Она живет в клетушке у старой няньки! А её ни за какие деньги или посулы не подобьёшь отправить в иной мир воспитанницу.
– А что, неужели такие люди на земле остались? – поинтересовался Гаврила.
– Остались, оказывается. Не все продаются за деньги да удовольствия. Если б так, то мы бы давно всем миром управляли. Уж поверь мне, злата у нас предостаточно! Я на нее порчу насылала и привороты делала – перья в подушку хоронила и след ее изымала, на воду шептала, а с неё всё как с гуся вода.
– Надо мне об этом в лубок накатать, пусть мои читатели подивятся.
– Тихо, Гаврила! У тебя, как я погляжу, на уме только девки гулящие, жеребцы и поганые лубки, а мы о деле говорим. Анфисушка, позови ее трапезничать в царские палаты и незаметно добавь зелья – вот и все дела! – советует Павло, отхлебывая из кубка заморское вино.
Призадумалась царица, губы от злости кусает. А после продолжает:
– Весьма опасно, если Варюха после царского обеда нежданно помрёт. Глядишь, бояре меня заподозрят – ведь не Влас же травит собственную дочь? Для того есть мачеха: ей на роду написано угробить падчерицу. Народ примется злословить на вашу царицу, на заборы листочки вешать со своими домыслами, мать их… Гады наслушались глупых сказочек про добро и зло и быстро поймут, чьих рук дело. Эх, была бы моя воля, я бы все небылицы и басни запретила да изничтожила, особенно про Морозко. А этих сказочников, будь моя воля, за Урал спровадила бы – дороги мостить, хоть какая от них будет польза.
А Павло ей вторит:
– Один вред от сказителей. Погоди, придет наше время – мы и до них доберемся.
А Анфиса все не унимается:
– Просто так ее не угробишь, не приведи нечистый. Сами знаете: что станет явным, так, глядишь и до бунта дойдет. В соседней стране королева послала падчерице наливное яблочко – она его съела и стало ей плохо, да к утру угасла, так все ее и заподозрили. А царек-то наш хоть слаб стал – что телом, что умишком, – да догадается, что стряслось с первой женой! И нас всем скопом в темницу заточат, на времена вечные.