Владимир Голубев – Калужские берега (страница 38)
Как только в костюмерной стало тихо, откуда-то из-за передвижных рейлов со сценическими костюмами вылезла странная бледная особь с огромными чёрными глазами в пол-лица, подошла к свадебному платью и пробормотала:
– Вот люди! Вот страсти-то! Из-за какого-то платья! Я вот не такая привередливая! Мне всё равно, платье это или пиджак, на размер больше или на два размера меньше. Главное – вкус! Да, такого я ещё не пробовала! Gucci! Итальянское! Хм! Кружево венецианское, шёлк из города Комо, ручная вышивка цветов! Oh, what a delicacy![4] Будем относиться к еде как к искусству! Сначала полюбуемся, потом полакомимся!
Особь пощупала ткань, потом понюхала её и сказала со знанием дела:
– Натуральный шёлк, не искусственный. Итальяшки и вправду не обманули. Фуфло не подсунули. Вот моль мебельная ест что попало, потому долго не задерживается на этом свете. А мы, платяные, только натуральные продукты употребляем: шерсть, лён, хлопок, бархат и шёлк. Потому и живём дольше всех из сородичей! Мой девиз: экологичность и натуральность! Я за здоровый образ жизни! А театр – это такое место, которое всем продляет жизнь! С какой радостью приходят актёры на репетиции и на спектакли! С такой же радостью я помогаю им обновлять гардероб! Какие они модные и знают толк в натуральных тканях! И в этом наши вкусы совпадают. И главное – не ходят в одном и том же два дня подряд! Всегда есть чем поживиться! Какие у них костюмы! Какое разнообразие в меню! Живи и наслаждайся жизнью!
Тут моль почесала затылок и задумалась: «Но, к сожалению, это не всегда удаётся. Случается, что какая-нибудь проныра испортит твою жизнь! До вчерашнего дня жила я в кабинете главного режиссёра театра, в кармане его клетчатого пиджака. У меня была спокойная, сытая жизнь! На всех репетициях, совещаниях и переговорах бывала. Всё обо всех в театре знала.
И надо же, решил наш главный режиссёр поставить спектакль “Женитьба Фигаро” по пьесе Бомарше! С этого момента на Сергея Петровича стали оказывать давление разные влиятельные люди: все хотели, чтобы Сюзанну, юную невесту Фигаро, сыграла их протеже.
Директор театра Кирилл Алексеевич настоятельно требовал, чтобы его жена Ираида Матвеевна получила эту роль! Но не сыграет Ираида Матвеевна эту роль. Это понятно по объективным причинам… Есть особы более влиятельные, чем директор театра!
Сюзанну должна была сыграть протеже губернатора, жена его племянника. Это бы так и случилось, если бы она некстати не оказалась в больнице.
Сергей Петрович стал думать, как спасти положение. Ведь на премьеру обещал прийти сам губернатор.
Конечно, из трёх претенденток у худой Марковой был шанс сыграть эту роль завтра, если бы она не испортила отношения с особой более влиятельной в театре, чем главный режиссёр.
Вчера, когда Маркова пришла вечером в кабинет главного режиссёра просить роль Сюзанны, я спокойно доедала рукав клетчатого пиджака, который уже несколько дней висел на спинке стула из-за жары. И надо же было это увидеть Марковой и указать на меня Сергею Петровичу, который очень огорчился из-за утраты своего любимого пиджака. Вследствие чего я с остатками пиджака была сослана в костюмерную театра.
Конечно, так унизить меня и выгнать из кабинета главного режиссёра могла только недалёкая актриса, которая не ценит дружеского расположения незаметных авторитетов театрального искусства.
Поэтому свой сегодняшний обед я решила посвятить такому деликатесу, как итальянское свадебное трюковое платье, чтобы Маркова поняла, что в театре есть ценители искусства! А премьера завтра отменяется!»
И моль принялась с удовольствием поедать платье.
В этот момент со склада вернулась костюмерша с найденными обрезками различных тканей, ахнула и в ужасе застыла на месте. На свадебном платье зияли огромные дыры.
В костюмерную из буфета, устав пить чай, прибежали Маркова и Кадкина и остолбенели, увидав остатки платья на манекене.
Первой пришла в себя Маркова.
– Моль! Моль! – истошно заорала она. – Лови её, она платье сожрала! В чём я играть теперь буду? – И погналась за ней по костюмерной.
Моль вылетела из комнаты. За ней выскочила Маркова. За Марковой – Кадкина. Страшный шум и дикие вопли неслись из коридора. Это продолжалось какое-то время, затем раздался пронзительный вскрик Марковой, оборвавший весь этот гам. Далее послышались журчащие, неразборчивые голоса, и в костюмерную вошла Кадкина.
– Что там случилось? – встревоженно спросила Людмила Ивановна.
– Маркова моль поймала! – ответила сияющая Кадкина.
– И что, надо так орать на весь театр?!
– Поймала моль и с победным криком вместе с ней упала в открытый люк на сцене. Ногу сломала! Сергей Петрович сказал, премьеру буду играть я! Надо что-то с платьем придумать.
– Никогда бы не подумала, – воскликнула Людмила Ивановна, – что моль поможет артистке главную роль в спектакле получить!
Сергей Чекмаев, член жюри, Москва
Свет жизни
(рассказ)
Это был старый дом. Построили его ещё в начале прошлого века, он успел побывать и ночлежкой, и обычной больницей, и даже военным госпиталем, а несколько лет назад стал тем, кем давно хотел быть, – родильным домом. Посечённые временем старые стены недавно заново отштукатурили и покрыли какой-то удивительной светлой-розовой краской, и теперь дом стоял опрятный и нарядный.
В нескольких десятках метров от проходной к забору, окружавшему дом, пристроилась торговая палатка. Сначала дом невзлюбил её. За то, что в шесть утра прямо под окнами начинали рычать моторами ранние машины с товаром, за то, что по ночам около палатки громко ссорились пьяные покупатели.
Но однажды к ней подъехала потёртая «газель». Дом снова нахмурился: ещё водки привезли, что ли? Но нет – из машины выпрыгнули трое весёлых парней, один тут же взялся за стремянку, второй сунулся в окошко к продавцу:
– Мы из «Света жизни». Вас предупредили, что приедем сегодня? Отлично. Тогда распишитесь вот здесь.
Рядом с палаткой раскинуло свои высохшие ветви давным-давно погибшее дерево. Дом помнил те годы, когда оно было ещё зелёным, но с тех пор прошло немало лет. Теперь дерево стало людям не нужно, и его давно хотели срубить, да всё никак не доходили руки. Разве что окрестные собаки находили в нём известную прелесть.
И вот теперь отыскалось для старого дерева настоящее дело. Троица сноровисто и бесстрашно ползала по высохшим веткам, опутывала их гибким прозрачным кабелем. Дом косился неодобрительно, эта суетливая работа казалась ему кощунственной.
Когда парни закончили, бригадир снова постучался в окошко:
– Принимай работу, затворник. Розетка есть? Нету?! Что ж ты молчал? Ладно, сейчас сделаем…
Несколько минут неразборчивого бурчания и стуков у задней стенки палатки показались дому вечностью. Наконец:
– Включай…
И дом сразу простил всё и парням из «Света жизни», и продавцу из палатки, и даже её хозяину, неопрятному крикливому армянину. Потому что дерево, оплетённое странным кабелем, неожиданно вспыхнуло, по мёртвым сухим веткам побежали, словно живые, маленькие светящиеся огоньки.
– Ну как? – радостно хлопнул по плечу выскочившего посмотреть продавца бригадир. – Сойдёт?
– Красиво.
– Ещё бы! На том и стоим. Ну, бывай…
«Газель», напоследок дружелюбно фыркнув мотором, уползла за поворот. Продавец вернулся в своё баночно-бутылочное заточение, щёлкнул невидимым дому тумблером. Дерево погасло. Но вечером, как только пала темнота, оно засветилось снова. И с тех пор дом с нетерпением гнал солнце, как праздник ждал каждый новый вечер. Пациентки, гуляя по дорожкам небольшого парка перед домом, часто засматривались на светлое дерево.
А потом зародилась традиция.
– Ребята, ребята, ну замрите же! Нет, я так не могу. Витька, что ты всё время дёргаешься?!
Под деревом фотографировались на память, обычно все трое: молодой папашка и счастливая мать с вопящим свёртком. А то и с двумя – бывало и такое, редко, но бывало. Дому льстило, когда он попадал в кадр, он старался приосаниться, принять официальный вид. Дом часто представлял себе, как кусочек его южной стены, размноженный в тысячах снимков, стоит на полках шкафов, трюмо, каминов или покоится в талмудах семейных фотоальбомов.
Дом многое мог бы порассказать. В его стены, бывало, заходило и горе, случалось равнодушие, когда недавние роженицы, нимало не смущаясь, парой росчерков подписывали какие-то бумаги, легко и быстро отказываясь от самого дорогого. Тогда дом хмурился, горбился под тяжестью лет, а главврач снова писал в мэрию о необходимости выделения средств на ремонт. Но счастья, великого женского счастья, изо дня в день переполнявшего дом от края до края, за всё это время накопилось столько, что дом быстро приходил в себя, расправлял кирпичные плечи, пытался руками-балками прикрыть своих пациенток от всех невзгод. С каждым криком ворвавшейся в мир новой жизни дом молодел ещё больше, и главврач забывал о письмах, мчался в «детскую» и наслаждался многоголосой перекличкой, будто новоиспечённый отец.
Отцы вообще были у дома любимыми гостями. Он, как заправский коллекционер, собирал маленькие безумства благодарных своим подругам мужчин. Вот буквально три недели назад, в самый студёный январский вечер, когда у Гали Лавейкиной вот-вот должны были начаться роды, дом очень огорчался про себя, что Саша, Галин муж, куда-то запропастился именно сегодня. Не ходит по приёмному покою из угла в угол, как обычно, не пытается задарить извечными шоколадками и коробками конфет сестёр и нянечек. Галя очень нравилась дому: спокойная, ласковая девушка, она никогда не гоняла понапрасну медперсонал и с тихой, затаённой радостью говорила о предстоящем появлении Лавейкина-младшего.