Владимир Голубев – Калужские берега (страница 39)
– Мы с Сашей хотели мальчика, – весело объясняла она своим соседкам по палате. Дом слушал. – Даже имя уже придумали – Никита. И представляете, вчера на УЗИ мне говорят: точно мальчик! Как здорово!
Галю увезли в десять сорок. Только через семь сложных, изматывающих часов врачи смогли устало улыбнуться под масками: Никита негодующим воплем оповестил мир о своём рождении. Измученной Гале показали сына, и она, счастливо кивнув – ни на что другое сил уже не осталось, – заснула. А Саши всё не было, и дом окончательно рассердился на него.
Зато утром он всё понял и даже немного покорил себя за недоверие. Напротив Галиной палаты за ночь расцвёл великолепный розовый куст. На самом деле, конечно, это был шиповник, зябко прячущий свои ветви от пронзительного январского ветра, но изобретательный Саша к каждой веточке ухитрился привязать пурпурную розу. Он трудился полночи, на весь шедевр ушло больше полусотни роз, но зато когда Галины соседки увидели утром это чудо, они, не сговариваясь, помогли ей подняться и подвели к окну:
– Смотри, Галка…
Галя расширившимися глазами смотрела и молча улыбалась. А внизу пламенел на фоне ослепительного снежного поля куст и размахивал руками безумно довольный Саша. Недалеко от него топтался и ворчал охранник:
– Ну нельзя же… Вот, прости господи, непоседы. Посещения с трёх до шести. Э-эх… да что говорить.
Дом прекрасно знал: грозные с виду охранники в чёрных комбинезонах только делают вид, что гоняют с территории роддома посторонних. Во-первых, это просто бесполезно. Новоиспечённые отцы хуже тараканов – пролезут в любую щель. И никакие преграды их не остановят. Один, помнится, нанял в трамвайном парке машину с подъёмной площадкой, что используют для ремонта проводов. Подогнал ночью к стене да и перелез через забор. Попробуй таких останови. А во-вторых, каждый охранник когда-то и сам был в такой ситуации. Понимать должен.
Да и вреда-то никакого. В палаты их всё равно не пустят – там врачи встанут намертво, а под окнами пускай перекрикиваются. Лишь бы не в тихий час.
– Катя! Ка-атя! Я! Тебя! Люблю!
– Ташка! Эгей! Гляди сюда!
Дом посмотрел тоже. Надо же! Этот уже памперсы-чепчики успел купить: вон размахивает! Заботливый. Главное – чтоб не переборщил. И ничего не перепутал. А то конфузов в этих стенах случается миллион… Один вот накупил преогромную кипу памперсов, приволок в роддом, размахивал перед всеми. Врачи – люди, хоть и всякого навидавшиеся, но все жё сердце у них доброе: так никто и не сказал донельзя довольному отцу, что купил он не то. Памперсы те были на годовалого ребёнка, новорождённого целиком завернуть можно. Раза полтора, а то и два. Ну ничего. Разберётся по ходу дела.
Но иногда дом всё-таки ругал счастливых отцов. И снова обижался на палатку. Предприимчивый хозяин, быстренько просчитав выгоду местоположения своей собственности, наводнил полки ходовым товаром. Вместе с обычным ассортиментом: пиво, «Сникерс», «Дирол» – на витрине появились стограммовые пластиковые стаканчики с водкой. Кто-то в своё время метко прозвал сей продукт русским йогуртом, то ли за похожую форму упаковки, то ли ещё за что-то неведомое… Товар сразу пошёл хорошо: будущие и уже состоявшиеся папаши нарасхват разбирали этот нехитрый подогрев. Дом этого очень не любил.
Но приходил день, когда смущённый от внимания, обуреваемый противоречивыми чувствами папаша забирал из роддома жену. И, глядя, как он суетится вокруг, как заботится, чтобы она, не дай бог, не замёрзла, чтобы не поскользнулась, дом прощал ему и кислый запах, и нетвёрдую походку. Пусть…
В ту ночь дом чуть не прозевал большую беду. День выдался счастливым, целая дюжина новых граждан появилась внутри его розовых стен, и дом расслабился, понадеявшись, что всё плохое, по крайней мере на сегодня, уже позади. Но в двадцать три сорок скорая привезла новую пациентку, Анечку Ромашину. До самой двери приёмного покоя её провожал, крепко держа за руку, муж Вадим, суетливый бородач баскетбольного роста. Он бы пошёл и дальше, в родблок, может, даже и рожать бы с ней остался, но врачи не пустили. Оставалось только нервно расхаживать из стороны в сторону по приёмному покою, поскрипывая на поворотах вымытым до блеска линолеумом.
А дом насторожился. Лица врачей после первого обследования Анечки показались ему чрезмерно озабоченными. Что-то было не так. Что-то им не нравилось. Старший акушер Роман, дежурный по отделению сегодня, коротко бросил:
– В третий бокс. Срочно!
Санитары чуть ли не бегом повлекли в патологию каталку с растерянно улыбающейся Анечкой. Роман заспешил следом, на ходу отдавая короткие приказания сестре:
– Вызовите Александмитрича. Знаю, что не дежурит сегодня! Что с того?! Звоните домой!
В родблоке поднималась суматоха. Спокойное ночное дежурство оборачивалось нешуточной операцией. Дом прислушивался к торопливым переговорам врачей: с каждой минутой они становились всё тревожнее.
Через два часа приехал Александр Дмитриевич Крепин, акушер с тридцатилетним стажем, быстрым шагом прошёл в патологию и тоже надолго застрял там. И вот уже пятый час из-за матовых створок третьего бокса слышались только рубленые, короткие фразы, прерывистый писк кардиографа да тревожное позвякивание инструментов. И не было лишь одного звука, которого дом так ждал: столь знакомого, привычно негодующего первого крика.
Измученный неизвестностью Вадим бросался к любому человеку в белом халате, появлявшемуся из-за распашных дверей:
– Что? Что там?
– Успокойтесь, всё будет нормально. Врачи делают всё возможное.
Дом содрогнулся. Вадим не знал, конечно, всю безысходность этой фразы, поэтому немного успокоился, перестал мерить шагами узкий коридорчик, присел на краешек кушетки.
Когда врачи начинают заранее оправдываться – жди страшной, непоправимой беды. Это дом усвоил чётко. Сколько их было, этих наполненных беспомощностью и горем одинаковых диалогов:
– Доктор! Всё в порядке, доктор?!
– Извините, мне очень жаль, но я…
– ЧТО?!
– Я должен задать вам вопрос.
– Ка… какой?
– Кого спасать – мать или ребёнка?
Каждый такой случай дом помнил наизусть. И не хотел, страшно не хотел вспоминать ещё один. Он собрал всю свою силу, всю радость, весь оптимизм, что копил годами в глубине мощных стен и толстенных перекрытий, и выплеснул в третий бокс. Туда, где трое усталых, измученных врачей боролись за жизни, ДВЕ жизни. И руки у них уже готовы были опуститься.
Распашные двери хлопнули снова. Вадим вскочил. Почерневший и осунувшийся от усталости Крепин, на ходу стягивая резиновые перчатки, встал у открытого окна. Достал трясущимися пальцами пачку сигарет, нервно закурил. После второй жадной затяжки он обернулся к Вадиму, который так и не смог вымолвить ни слова.
– Всё в порядке. У вас мальчик. Красивый, здоровый мальчик…
– А как… как Аня?
– Она спит. Роды трудные были, ей надо отдохнуть.
А на улице ветер мотал из стороны в сторону засохшие ветви старого дерева. Казалось, огоньки светового шнура затеяли какой-то одним им известный танец, как непоседливые светлячки тёплой крымской ночью. В этой суматохе никто, конечно, и не разглядел бы, как на одной из дальних веток перестал тревожно моргать и загорелся чистым ярким светом один из огоньков. Ещё секунда – и рядом с ним ослепительной белой точкой вдруг вспыхнул другой, поменьше.
Тимур Суворкин, член жюри, Калуга
Пионер – значит первый
(фантастический рассказ)
«Ленин – жив.
Цой – жив.
Народный артист СССР Михаил Горшенёв – живее всех живых», – закусив язык от усердия, корябал на парте Петя. Урок истории был скучнейший, а майское солнце, заливающее светлый класс, категорически не призывало к учёбе.
– Петя, о чём я сейчас говорила?
Вера Ивановна карающей тенью выросла над пионером.
– Об авиакатастрофе и гибели Горбачёва, – не моргнув глазом откликнулся семиклассник, мгновенно прикрыв «живопись» рукой.
Едва учительница отошла, как школьник толкнул локтем сидящего с ним за партой Эдика. Хоть его сосед по парте и был круглым отличником, в отличие от троечника Пети, но дружили они с первого класса.
– Эдь, давай со следующего урока дёрнем? В «Гражданку» срубимся по сети.
– Да ну, чекисты – имба и не контрятся[5]. Пока им дальность маузеров не порежут, фиг я играть буду.
Эдик погрыз стилус и что-то ввёл в планшет вслед за словами учительницы. Затем повернулся:
– Давай лучше ракеты на стройке позапускаем. Я у отца в НИИ реагентов кое-каких прихватил… Смешаем, так грохнут! Ты не представляешь! Трубу подходящую найдём, думаю, до стратосферы запустим.
Петя уважительно присвистнул.
– Кстати, о ракетах… – откликнулся Эдик. – Как думаешь, завтра будут занятия?
– Да ты чё! Кто в такой день учиться будет? Выходной сделают!
В сказанном Петя был уверен железобетонно. Ведь завтра день обещал стать не просто историческим. Завтрашнее число должно было попасть во все школьные учебники.
Да, конечно, всем было страшно обидно, что Америка стала первой на Луне, но то поражение значило одно – вызов принят. Марс обязан был стать советским.
Гонка за первенство на Красной планете длилась уже годы. Две сверхдержавы работали без устали. Люди создавали чертежи, модели аппаратов, новейшие агрегаты ракет. И грезили. Грезили. Грёзы охватили всех. Взрослые заключали пари. Дети – кто с мотоциклетными шлемами, а кто с ведёрками на головах – играли в покорение Марса и втыкали в песочницах флаги. Колька Аксёнов, здоровенный оболтус из соседнего класса, и вовсе отличился: решил показать всем посадку на Марс – и с двумя зонтами сиганул с крыши школы. Теперь Колька лежал в больнице, загипсованный, жутко гордый подвигом и одарённый девичьим вниманием. А гонка всё шла.