Владимир Голубев – Калужские берега (страница 37)
В палату заглянула медсестра:
– Мсье Дивов, доктор велел передать, что достаточно.
– Да-да, уже иду. – Русский поднялся на ноги и поправил халат. – Ну ладно, выздоравливайте. Не поминайте лихом. – И, улыбнувшись своей обычной, очень доброй улыбкой, добавил: – Ещё одно традиционное русское присловье.
Барро молча смотрел на него, пытаясь выудить из глубины сознания какую-то мысль. Она была важной, очень важной, но никак не давалась. Занятый этим, он проводил русского равнодушным взглядом. И таким же встретил зашедшую в палату медсестру.
– Ну как наши дела, мсье? – с дежурной улыбкой, так контрастировавшей с той, с которой попрощался русский, поинтересовалась она.
А в следующее мгновение испуганно ойкнула. Потому что Барро резко сел на кровати. Он поймал-таки эту негодницу и вытащил её на свет божий. И испугался.
– Мсье! – испуганно крикнула сестра.
Но Барро её не слушал. Он железной рукой сорвал с себя все эти трубочки, датчики и манжеты и свесил ноги с кровати. Похоже, тапки были с другой стороны. Но вряд ли такая мелочь могла остановить Габриэля Барро, свободного художника. Он вскочил на ноги и помчался к двери. Этот русский, как его там, ах да, мистер Олег Дивов, говорил, что они набирают в школу детей в возрасте его внучки. И надо было немедленно уточнить, где и когда будет работать ближайшая приёмная комиссия…
Елена Коллегова, член жюри, Москва
Месть театрального веера
(рассказ)
Она меня бросила. При всех. Устроив грандиозный скандал и отхлестав по щекам. Я не знал, куда деваться от стыда. На меня все смотрели с осуждением, как будто я был преступником…
А ещё недавно я был самым счастливым… Меня обожали. Меня ценили. Без меня не могли сделать и шагу. Со мной советовались. Делились секретами. Со мной заигрывали… Меня прижимали к груди, шептали слова благодарности… И я даже мог позволить себе некоторые вольности… Мог легонько подуть на её изящную шейку или на прядь волос, и тогда она заливалась звонким, счастливым смехом… Я мог бы позволить себе и большее…
Но… всё это рухнуло в один миг, когда моё божество, моя муза, моя прелесть, артистка Амфитеатрова влюбилась в артиста Словоплутова. А он водил интрижки сразу с несколькими сотрудницами театра.
Моя прелесть, конечно же, об этом не догадывалась. Она строила ему глазки, зазывно смеялась и предлагала порепетировать сцену из нового спектакля в непринуждённой обстановке. (Как будто я не мог с ней сам порепетировать!) Словоплутов сально ухмылялся и обещал к ней зайти непременно.
И тут моя муза, пробегая в антракте мимо гримёрки артистки Неприступной, в приоткрытую сквозняком дверь увидала соперницу, которую страстно обнимал и целовал Словоплутов.
От этого зрелища у неё закружилась голова, кровь прилила к щекам, артистка приоткрыла рот и стала судорожно глотать воздух. Сначала она хотела устроить скандал, но, несколько раз шумно вдохнув и выдохнув, решила поступить по-другому.
Во время второго акта она якобы забыла свою реплику и стала наблюдать, как же Словоплутов выйдет из положения. Тот играл её слугу и ждал приказания отправиться по делам. Но Амфитеатрова нужную реплику не давала, и Словоплутов стал громко подсказывать ей текст. И в этот момент моя прелесть вышла из себя, закричала на слугу, что она сама знает, что ей делать, и в наказание стала хлестать его по щекам – мною. Она с таким упоением избивала Словоплутова, что порвала мой экран, к которому она крепила листочки с текстом роли, и те посыпались на сцену.
Артистка Амфитеатрова была занята только в классическом репертуаре. И я был для неё спасением, так как свою плохую память она скрывала от всех. Каждый раз перед выходом на сцену она крепила на мой экран подсказки. А теперь, забыв о нашей многолетней дружбе, о том, как часто я её выручал, она предала меня…
Публика ревела от восторга. Дали занавес. Артистка Амфитеатрова выходила на поклон семь раз.
Она почему-то запамятовала, что это мне рукоплескал весь зал. Она просто присвоила мои лавры себе. А ведь без меня она и двух слов сказать не могла.
Зрители давно покинули зал. Сотрудники театра прибирали сцену и меня наконец нашли и отнесли в реквизиторскую. Пока меня приводили в порядок, я разработал план мести.
Завтра на трагедии «Отелло», в которой Амфитеатрова будет играть Дездемону, я перепутаю её листочки-подсказки с шекспировской комедией «Укрощение строптивой». И на вопрос Отелло: «Ты перед сном молилась, Дездемона?» – она ответит словами Катарины: «Ступай, болван, командуй над прислугой!»
В зале раздастся смех. Отелло смутится, но продолжит дальше: «Если у тебя есть неотмоленное преступление, молись скорей».
Дездемона ответит: «Да где таким речам вы научились? Увижу раньше, как тебя повесят».
Зрители начнут истерично смеяться.
Вот и посмотрим, как она будет выкручиваться и кому будет аплодировать публика: Амфитеатровой или мне, старому, опытному театральному вееру, который выжил со сцены двадцать семь актрис!
Пылко влюблённый
(рассказ)
У нас тут такая появилась, вся из себя… юная, лёгкая, воздушная. Прям недотрога… Я к ней и так и этак: «У-тю-тю-тю-тю! Вы так прекрасны, а я благороден. Может, прогуляемся?»
А она на меня не смотрит и на шутки мои не реагирует.
Я же очень даже ничего, горяч. Как вижу её, так пламенею, жаром меня обдаёт. Ничего с собой поделать не могу. Горю от любви… Мне же надо привлечь к себе как-то её внимание. Говорю ей: «Давайте вас сопровожу, куда вам надо. А то тут разные ходят, обидеть могут».
А она фыр да фыр, чугунной башкой обзывает. Не нужен ей, видите ли, такой престарелый поклонник.
Ну да, я не молод. Зато я крепкий. Меня вон бей чем хочешь – мне всё нипочём. Воспылал страстью так, жить без неё не могу… Подговорил тут одного, чтобы помог её уломать встречаться со мною. А он, представляете, сам на неё вешаться стал. Я не выдержал и стукнул его. Не сильно так. Для острастки только… Кто же знал, что он таким слабаком окажется? И проломил ему башку.
А она как закричит:
– Что же вы моих поклонников калечите? Варвар вы из прошлого века. Так за дамами не ухаживают.
Я ей говорю:
– Вы намекните – как. Давайте прогуляемся без всякого такого… Всё деликатно. Только позвольте сперва погладить вас аккуратно по спинке. Очень уж люблю тактильные ощущения.
А она мне отвечает так грубо:
– Отвали, болван. Ты для меня стар. Я люблю помоложе.
Я в ответ:
– Вон твой помоложе – с пробитой башкой валяется. Не выдержал простого удара немолодого ухажёра.
А она мне:
– Пошёл вон.
Ну, значит, отошёл я от неё ненадолго. Думаю, пусть успокоится. Смотрю, а тут француз какой-то нарисовался. Pulverizateur (Пульверизато́ром) кличут. И давай круги вокруг неё нарезать. Лопочет что-то по-французски. Лапшу, значит, на уши ей вешает и водичку на неё прыскает. А она хохочет… Я же патриот! Вон у нас и Дума федеральный закон издала «О недопустимости использования иностранных слов». Ну и патриотично так врезал ему под дых, чтоб не говорил на чужом наречии. Нечего бахвалиться образованием. Кто ж знал, что и этот скопытится? Вот молодёжь слабая пошла!
А она как заистерит так громко:
– Караул! Убивают!
– Да вы что? – удивляюсь я. – Кто вас убивает? Я к вам даже близко не подошёл.
– Вот и не подходите больше никогда! – кричит она. – Ненавижу вас. Вы мне всю жизнь поломали. С кем мне теперь встречаться? Всех женихов покалечили!
Я же к ней со всей душой. А она… И тут что-то надломилось во мне. Раз – и перегорел.
Отправили меня, значит, на верхнюю полку шкафа в костюмерной театра и табличку повесили: «Музейный экспонат. Цельнолитой чугунный утюг XIX века. Руками не трогать».
Сижу теперь, смотрю сверху на предмет своей страсти – шифоновое платье. А она нашла себе другого, деликатного – парогенератор. Теперь с ним встречается.
Влиятельная особа
(рассказ)
Накануне премьеры спектакля «Женитьба Фигаро» в театре случился страшный переполох. Прима театра, играющая Сюзанну, попала на сохранение в больницу. Премьера оказалась под угрозой срыва. Нет, не потому, что артистку некем было заменить. На роль Сюзанны претенденток было три. Они прекрасно знали текст и мизансцены. Нужно было лишь влезть в итальянское дизайнерское свадебное платье с вшитыми в него трюками.
Таково было режиссёрское решение, чтобы платье Сюзанны на глазах у публики могло трансформироваться несколько раз на протяжении спектакля.
Пока главный режиссёр театра, постановщик этого спектакля, Сергей Петрович Масштабный размышлял в своём кабинете, кому из трёх доверить играть роль Сюзанны, в костюмерной происходила настоящая битва.
В центре комнаты стоял манекен со свадебным платьем Сюзанны. Три актрисы: пухлая Кадкина, худая Маркова и Ираида Матвеевна, жена директора театра, женщина почтенного возраста, игравшая эту роль сорок лет назад, – явились в костюмерную практически одновременно, и каждая заявила костюмерше Людмиле Ивановне, что она будет играть премьеру. Затем эта троица дружно перессорилась из-за платья и чуть не подралась, потому что Кадкина и Ираида Матвеевна влезть в платье не могли, а на Марковой оно висело как на вешалке.
Людмила Ивановна как человек уравновешенный и здравомыслящий успокоила актрис, сказала, что нужно дождаться распоряжения главного режиссёра, и отправила их в буфет пить чай, а сама пошла на дальний склад поискать какие-нибудь похожие остатки ткани, если всё же придётся расширять платье. В фортуну бездарной Марковой она не верила.