Владимир Голубев – Калужские берега (страница 34)
В следующей декаде сельсовет приобщился к деревенской забаве – выписал диковинному чучелу справку с синей печатью: мол, предъявитель сей бумажки является уроженцем энтой самой деревни по имени Пугало, по отчеству, значит, родителей, кто кол спилил и рожу нарисовал, – Иванмарьин, по фамилии Огородный, происходит из беднейшего крестьянства, так-то.
Вскоре, братцы, сообщают знающие люди, его и в коммунисты приняли, и даже выдали партбилет. Он его, сказывают, от дождей и ворон упрятал в старый горшок и закопал поблизости, правда, в навозе.
Вскорости докатились толки да пересуды о том диковинном страшиле до самой Москвы. Главные комиссары, знамо дело, посовещались – не зря всю ночь окна в Кремле светились дармовым электросветом – и порешили для скорого дознания послать в ту деревушку лучших красных профессоров и академиков.
Понаехали в деревню всякие учёные мужи и давай то пугало расспрашивать, линейкой мерить и на весах взвешивать. Дивятся академики: как можно думать, то бишь извлекать мысль из сырых опилок, ну ладно, знамо дело – спирт из них получается, но разум откуда? А ещё как он говорит, коли рот намалевали угольком из печки? Даже Ванькин навоз два дня нюхали, кругами ходили, всё гадали: может, в нём причина одарённости, а один шибко любопытный доцент даже на вкус его попробовал. Тот, который шибко любознательный, даже теорию выдвинул, что, мол, будущее за такими «новыми людьми», а что? Ведь одна выгода: не едят, не дерутся, говорят то, что надо. Только вот беда: ничего делать не могут, кроме как попусту трепаться, когда не просят. В конце концов назвали страшилу по-научному: «формидо сапиенс», но-нашему будет «пугало разумное» – и ни с чем убрались восвояси, по своим институтам, дальше квакушек резать.
А тут, как назло, в то местечко понаехало из города много начальства – колхоз устраивать. Согнали народ в контору и никого не выпускают, покудова добровольно не вступят в него со всей землёй и, естественно, со всем нажитым добром. Но тут одна загвоздка вышла: никто не идёт в председатели колхоза, будто сговорились мужики, талдычат: мол, мы не против общего дела, но командовать не желаем. Кто-то потехи ради крикнул заезжим проходимцам: да вон назначьте Пугало Иванмарьича! Он к тому же не ест и не пьёт, и справка с печатью у него имеется, а потом он, как ни крути, из бедняков – у него своего ни кола ни двора, даже навоз и тот чужой.
Посовещались уполномоченные из района и как один проголосовали, что дозволить гражданину Огородному принять участие в колхозных выборах. А народ-то что? Он то молчком сидит, то зубы скалит, взял да и поднял руки за Иванмарьича. Только какой-то удалой малец среди махорочного дыма вдруг как резаный заорёт:
– Так он урод уродом, что вороны пугаются, и без мозгов!
Народ и вправду загалдел, парень-то прав. Но откликнулся местный большевик Пронька:
– Ну и пусть, что страшила и в голове опилки, зато наш, и в справке написано «…из бедняков», знамо, не подведёт! Прекратить кулацкие пересуды!
Поутру доставили председателя колхоза под белы ручки прямо в контору, на стул усадили. Говорят: работай, не ленись.
– Завсегда согласен, – отвечает пугалище.
Поутру по указанию районного начальства согнали всех лошадей и коров с крестьянских дворов да заодно и остальной скот – всех в одно стадо. Поля теперь распахивают, когда скажут, а весь урожай-то, почитай, в город отправляют, себе оставят на семена да чуть-чуть раздадут на руки селянам, чтоб, значит, ноги не протянули, а колхоз из мёртвых знамо как называется – кладбище.
А Пугалу Иванмарьичу провели в контору телефон, и с тех пор он всеми днями и ночами разнарядки из района слушает, что должно, отвечает начальству и своим мужикам наказывает, когда сеять овёс да рожь, а когда начинать жать пшеницу или ячмень. Колхоз тот много раз в районной газете превозносили и давали ему Красное знамя за ударные урожаи. Рассказывают, что огородному чучелу хотели даже присвоить орден, но после от этой затеи отреклись: как такого председателя везти в Кремль? Ещё спросят: мол, кто додумался его поставить верховодить людьми?
А через несколько лет явилась в тот колхоз из города подмога для тружеников – разные железные машины и механизмы, и ещё всем миром отстроили новую ферму для бурёнок. В центре деревни отгрохали школу-семилетку и вдобавок клуб, так и стали с тех пор колхозники культурно жить-поживать и радоваться, как наказали им из самого Кремля…
Вот, почитай, и вся байка про Пугало Иванмарьича, дальше сказывать нечего. Что, не верите? А зря – её даже в районной газете чёрным по белому пропечатали и в саму область на конкурс посылали. Сам читал и соседям давал.
А вот теперь самая что ни на есть настоящая сказка завязывается, ведь у нас как говорится: быстро сказка сказывается, да долго дело делается…
Прилетел как-то чёрный ворон на двор к Ивану и говорит хозяевам человечьим голосом, будто диктор какой по радио:
– Съезжайте, бестолковые, отсюда поскорее в город, пока ваша одёжа в лохмотья не износилась. В нашем бору всех лесных зверей и птиц уж перебили да переловили на закуску…
Подивились мужик и баба разговорам птицы, да не послушались, как-никак своя голова на плечах имеется. Только на следующий год сызнова прилетел мудрый ворон и говорит:
– Уходите, непонятливые, поскорее в город, пока у вас есть силы. В реке и в пруду колхозники уж всю рыбу и раков выловили, чтобы прокормиться…
Удивились мужик и баба разговорам умной птицы, да не послушались, как-никак своя голова на плечах имеется. На следующее лето снова явилась вещая птица и опять талдычит:
– Последний раз по-людски говорю вам: человек ищет, где лучше, а рыба – где глубже. Пугало не даст вам житья. Оглянитесь, уже в наших лесах все грибочки и ягодки подчистую собраны, на лещине ни одного ореха не стало, что есть-то будете? Здешние края теперь, видать, надолго станут моей вотчиной.
Послушались тут хозяева мудрую птицу. Вот так первыми в город и перебрались Иван да Марья, оставив на отчей земле на разорение родную избу и ту славную, описанную в толстых книгах кучу навоза. А следом за ними прямо гусиным клином потянулись кто куда и остальные земляки. Спустя два десятка лет вся деревня разъехалась, даже телефонный провод оборвали вороны, осталось на своём месте одно Пугало. Сказывали, я поначалу не знал, верить али нет, что ещё до сих пор случайные прохожие или грибники слышат его брань из расколоченных окон колхозной конторы:
– Сеять пора, так вас и этак! Косить пора! Где вы все, лодыри, прячетесь? Почините мне кто-нибудь телефонную связь!
Вот и я там был, но мёд-пиво не пил, и по усам моим не текло, и в рот не попало. Мимо дальней сторонкой прошёл, только на Пугалище из бурьяна поглазел и дальше побрёл с горькой думой…
Вот теперь уж, верно, глупая сказочка-небывалочка вся, дальше сказывать нечего. Стало быть, как ни крути: о хорошей жизни мечтай, да на себя полагайся, а разным пугалам на глаза не попадайся.
Роман Злотников, член жюри, Обнинск, Москва
Не только деньги
(фантастический рассказ)
Габриэль обратил внимание на этого типа потому, что тот сражался с луковым супом. Именно так. Сражался. Причём героически. Сыр не только висел на ложке и стекал с краёв горшочка, но и тянулся за ножом, которым мужчина пытался себе помочь. Барро самодовольно усмехнулся. Конечно, есть французский луковый суп – та ещё задача. Ничуть не легче, чем, скажем, омара. Но если с омаром Барро сошёлся накоротке только в последние года три – до того как-то не складывалось, – то уж по французскому луковому супу он был специалистом старым и опытным.
– Бесполезно, мистер, – добродушно заметил он со своего кресла.
– Што, шроштите? – отозвался посетитель, а затем, сделав отчаянное усилие, протолкнул внутрь изрядный кусок расплавленного сыра, который ему наконец удалось откусить, и повторил вопрос: – Что, простите?
– Я говорю, нож вам не поможет. Только ложка и зубы.
– Да? – Мужчина озадаченно покосился на горшочек.
– Точно, – авторитетно заявил Барро и привычным жестом пригладил свою всё ещё роскошную шевелюру. – Тут главное – решительность. Отложите в сторону все побочные предметы, наклонитесь пониже – и вперёд. Работать зубами.
– Вы думаете? – с сомнением произнёс посетитель, заглядывая в горшочек.
Барро поощрительно улыбнулся. Всё, что требовалось, он уже сказал. Остальное зависело от самого едока.
«Ле Гран Кафе» больше славилось рыбными блюдами. Но и луковый суп тут готовили вполне себе ничего. Не хуже, чем в «Максиме». Но идти в «Максим» днём… ну он же не этот чёртов американский турист. Кхм, то есть… с формальной точки зрения как раз да – и турист, и американский. Но это ведь только с формальной. А на самом деле всё обстоит с точностью до наоборот. Он никогда в жизни не был туристом и не собирался им становиться даже сейчас, на старости лет. Что бы там ни казалось. Так что днём он с удовольствием заходил в эти милые кафе на парижских бульварах, которых, к сожалению, осталось не очень много. Всё занял этот чёртов фастфуд. Всякий: китайский, японский, мексиканский, американский… Но здесь, в окрестностях Опера Гарнье, которую в Штатах совершенно непонятно почему называли Гранд-опера, они ещё встречались. «Ле Гран Кафе», «Ле Кардиналь»…