Владимир Голубев – Калужские берега (страница 32)

Да только верен Василий данному русалкам слову, как лебедь своей лебёдушке. Отпросился он на рыбалку, за сараем обнял напоследок соседку, взял краюху хлеба, соли щепотку да острый нож, прихватил удочку – и шасть на тот самый бережок, что русалки ему давеча указали. Сидит ждёт, а луна полная, так светло, хоть иголки собирай, Ока серебрится, да волна за волной едва-едва плескается. Тишь да благодать. Но вот только первые петухи на тульском берегу заголосили, видит парень, как от острова к берегу так шустро-шустро кто-то скользит прямо по лунной дорожке. Страшно стало парню, аж дышать тяжело.

Пригляделся, а это и есть та самая Мавра. Нарядилась, будто какая городская барыня, одета в чёрную кофту с белыми пуговицами, юбка тоже чёрная, но сама босая. И тут забурлила вода на самой быстрине – бух! – и пропала колдунья с глаз долой. Васька тут же оттолкнул челнок и гребёт что есть силы вперёд, как раз поспел вовремя: над водой голова в платке показалась. Ухватил старуху парень, приподнял над волной, а у неё лицо бледное, всё сморщенное, только глаза блестят, то ли от страха, то ли ещё отчего.

Молвит тут Мавра:

– Спаси меня, милок, и проси всё, что пожелаешь, ничего не пожалею, всё исполню.

– Отдай гребёнки здешних русалок, тогда вывезу на берег.

– На кой ляд они тебе, рыбачок? Я тебе серебра отвалю целую шапку, большим человеком станешь в Серпухове или в Тарусе, в купцы запишешься.

– Нет, так не пойдёт. Я в таком разе дальше поплыл, мне сеть пора проверять, а вы на дне оставайтесь… – отвечает Василий и уж было отпускает старуху прямо в речную пучину.

Она барахтается, в его руку вцепилась:

– Постой, мо́лодец, смилуйся над старушкой, а я отдам тебе всё своё богатство, гроша ломаного себе не оставлю.

– Ясно говорю: вороти три гребёнки! Недосуг мне тут с тобой торговаться, чай, не на базаре, да и рыба ждать не станет.

– Ладно, пусть будет по-твоему. Только вызволи меня из сей водицы.

– Поклянись-ка, лукавая!

– Клянусь.

– Так дело не пойдёт, дай зарок самым дорогим тебе – лукавым врагом человека! А коли не исполнишь, то провалиться тебе на веки вечные под землю.

– Даю зарок нечистой силе исполнить всё как подобает и вернуть в твои руки гребни окских русалок.

– Вот так лучше будет. Держись за меня крепче, бабуся…

Вытянул Василий ведьму из речной быстрины, посадил прямо в челнок да погрёб к берегу, только уключины скрипят. А когда чуть-чуть обсохла старуха, вынула она из заплечного мешка веник из трав и по-простому так спрашивает:

– Со мной, касатик, полетишь или ногами побежишь? А то ведь скоро колокола, будь они неладны, к заутрене зазвонят.

– Эх, была не была, летим.

– Тады, милок, садись за мной.

Мавра села на веник, а Вася, значит, устроился за ней.

– Держись, Васятка! – только и крикнула старуха.

Немедля оторвались они от бережка и, цепляясь ногами за макушки сосен, помчались прямиком в Волковское, распугивая ранних пташек. А когда открыл Вася глаза – глядь, уже стоит перед избой колдуньи. Огляделся и, помня наказ русалок, шасть следом за ней прямо в дверь. Заводит ведьма непрошеного гостя в тёмный чулан и показывает на знатный сундук из морёного дуба, с тремя замками железными и всё причитает, будто на похоронах:

– Бери всё, мо́лодец, обирай подчистую несчастную старуху.

– Так замки заперты, бабуся…

– Погодь, касатик…

Пошептала что-то себе под нос Мавра, былинку разорвала. Тотчас скрипнули и без ключа отворились замки. Поднял крышку Вася, глядит, а на дне среди холстов да скатёрок с рушниками три гребёнки белеют. Нагнулся за ними парень, хотел уж было забрать. Да тут ведьма пихнула его в спину. Бах! – полетел в сундук Василий, только сверху хлопнула крышка. Вот только и слышно, как замки «цок-цок», – значит, снова закрылись. Слышит:

– Ну что, милок, получил, что просил? Кого хотел вокруг пальца обвести, старую Мавру? Пойми, простофиля: мне без гребней-то никак нельзя… Я же немало лет к ним подбиралась. Это ведь как мужику пахать без сохи, так и мне колдовать справнее будет. С ними-то у меня стало столько силушки! Ох, а ты решил со мной потягаться. Я тучи завёртываю куда надо, намедни пьянчужку из Искани обратила в волка, пускай теперь по кустам хоронится, а не по кабакам шляется. Неужто не слыхал, что на меня русалки работают всеми ночами, глаз не сомкнут, пока чёрных рожек не наберут, да заодно топчут ваши поля, чтобы жизнь раем не казалась.

Едва-едва пришёл в себя парень, обтёр со щёк слёзы и отвечает:

– Ты, бабка, того, не глупи, открывай. Я батюшке-то сказал, что к тебе пойду. Всё село искать меня примется, тебе, злокозненной старухе, не поздоровится.

– Да пущай рыщут, я тебя враз оберну зябликом да в клетку посажу. Чирикай мне все дни напролёт, а когда наскучишь – враз голову скручу и полакомиться коту отдам. Или вон накину лягушачью шкурку, обращу в жабу, станешь в моём овощнике день и ночь слизней караулить. Можа, кто тебя и расцелует, добрый молодец, но лет так через сто. Да нет, лучше оберну тебя упырём, станешь как миленький шастать подле погоста, людей пужать, покамест не налетишь на осиновый кол.

– Ты, Мавра, того, меня не стращай зазря, исполняй обещанное, а то хуже будет.

– Помалкивай лучше, Васятка, ведь гребни подле тебя! Человек, видать, ты хороший, да никуда не годишься. А я пойду-ка печь растоплю, недосуг мне с тобой болтать попусту.

Хозяйка хлопнула дверью да кованый засов за собой затворила.

Лежит парень в сундуке, как колода, битый час, вот другой проходит, вот уже и третий час пошёл. Взял Вася в руки гребешки русалок и говорит:

– Не ведаю, что в вас за сила такая необыкновенная, лучше покамест от нечего делать расчешите-ка мне кудри.

И ну давай причёсываться. Услышал тотчас парень, как за стеной на улице зашумел ветер и дождь проливной загрохотал словно молотками по крыше, хотя с утра небо было погожее.

– Ах вот в чём дело… – обрадовался Вася и давай ещё сильнее гребнем по волосам скользить.

Немного погодя туда-сюда заходила хозяйка по избе, дверьми хлопает, посудой гремит. А ливень-то всё пуще и пуще, а вихрь упрямо так и стучит в стены, будто в гости просится, того и гляди изба по брёвнышку рассыпется.

А Василий всё чешет и чешет волосы. Но тут, как назло, стих ливень, и где-то над избой ударил гром: ба-бах! Задрожали стены и кровля. Следом где-то под сводом небес ещё пронеслось грозное рокотание с грохотом и треском. Молния явно ударила прямо в дом: задребезжали стёкла, и повеяло дымом. Было слышно, как с потолка посыпалась пыль, а следом попадали пучки каких-то трав, сушёные лягушки и летучие мыши-нетопыри, кузнечики и крылья птиц.

Вася всё время то неистово крестился, то ругал на чём свет стоит колдунью вместе с русалками и их костяными гребнями, но не забывал причёсываться. Шаги старой ведьмы стали слышны ещё явственней. Тут сундук затрясло, и он оторвался от пола. Заскрипели двери, и вскоре в щёлки на крышке стал проникать свежий воздух и капли дождя. А вокруг по-прежнему громыхала гроза. Паренёк чуял, что он куда-то летит по воздуху, но куда решила забросить сундук проклятая Мавра?

Наконец-то стало светло: крышка открылась, и струи воздуха ударили парню в лицо. Он огляделся. Среди туч рядом с ним летела на ухвате старуха, и капли хлестали её по бледному и сморщенному лицу.

– Прощевай, Васятка, как был ты дурнем, таким и остался! А твои милашки ноне на берёзах сидят вместе с сороками, а ты учись летать вместе с воронами да на дно нырять с пескарями.

– Постой-ка, бабушка, имей совесть, ты же поклялась…

– Так я своё слово не нарушу, но и тебе не жить на белом свете. И подавись теми гребешками, а то что удумал – градом и молниями извести дом мой и саму меня. А твоей разлюбезной Марии, не печалься, я нового суженого-ряженого наворожу.

– Погоди-ка, Мавра, не трогай Машу, дай слово молвить… – лишь успел крикнуть напоследок пленник, с силой рванув гребёнками волосы, да так, что молния блеснула пред ним.

Последнее, что мелькнуло в глазах парня после того, как сундук опрокинулся и вытряхнул его, было вспыхнувшее огненное облачко на месте колдуньи…

Васька с небес камнем летел вниз, прямо к земле, которая приближалась с каждым мигом. Под ним оказалась такая знакомая с детства Ока, петлявшая серой лентой от Тарусы к Серпухову, с извивающимися среди лугов Протвой и Скнигой, Тарусской и Нарой…

Вася уже распрощался с жизнью, различив листву на кустах ракит и белые буруны речных волн, что мчались прямо на него. Под звон дальних колоколов он закрыл глаза. Да тут из самой речной стремнины, где снуют водовороты, вверх взмыл столп воды. Подхватив неумеху-летуна, отбросил его на заветный берег, словно сорвавшегося с крючка подлещика. И вот наконец парень растянулся на мокром песке, сжимая в пятерне три заветные гребёнки.

– Неужто я живой? – зашептал Вася, ощупывая себя с головы до ног.

Вскоре из-за кустов выглянули два вусмерть напуганных рыбака, Иван да Пётр, из соседнего Салтыково, глазами хлопают и спрашивают:

– Ты жив, Васёк?

– Да вроде жив, жив…

– Ну смотри, до дома-то сам дойдёшь? А то тебя уж третий день ищут со всеми собаками. Все думали, ты утоп, а ты вот, с неба свалился.

– Да, братцы, так бывает, вот какой ветрище ноне приключился и меня подхватил, как листок. Хорошо хоть, голова цела, до дома как-нибудь дошлёпаю.