Владимир Голубев – Калужские берега (страница 30)
– Я тебя понял, – мрачно говорит трубка. – Я перезвоню.
– Давай.
Возвращаюсь к компьютеру. Злой как чёрт. Руки трясутся. Автор не человек, ему кушать не надо. Закуриваю. Смотрю в текст. Вижу туман.
Надо собраться. Мигает мейл-агент. Отключаю. Теперь он мне не нужен. К чёрту его. Хоть бы вообще Интернет вырубили. И телефон. И дверной звонок заодно.
Смотрю в текст.
Дым сигареты растворяется в утреннем тумане. Прихрамывая, добредаю до дальней калитки графского сада. Здесь тихо, сыро. Пахнет травой и каким-то цветением. Начинают щебетать первые утренние птахи. Весело, задорно. «Дзы-ы-ынь!»
Да чтоб тебя!
«Дзы-ы-ынь! Дзы-ы-ынь!»
Встаю из-за стола, выключаю телефон. В другой комнате второй аппарат, пусть жена подходит.
Возвращаюсь за компьютер. Там хорошо. Утро, туман. Пахнет сырой травой. Шагаю через сад к дальней калитке. Здесь не заперто. Калитка отворяется с тихим скрипом. За ней уже лес. Среди высоких деревьев меня ждёт мой стреноженный конь.
Освобождаю ноги лошади. Глажу по бархатной морде: прости, дружище, задержался. Конь смотрит на меня с пониманием, фыркает, поднимает голову, открывает рот и радостно сообщает:
– Дорогой, это Наташка звонила.
Дверь открывается, в комнату входит жена.
– Что Наташка? – интересуюсь, пытаясь сохранить спокойствие.
– Она ждёт нас послезавтра в четыре.
– Хорошо.
– Просила не опаздывать.
– Хорошо.
– Подарок я заказала, курьер будет завтра.
– Хорошо.
– Тебе совсем наплевать на то, что я говорю? – Жена смотрит с лёгкой претензией. Обидеться на меня или нет, она ещё не придумала.
– Дорогая, – говорю я предельно спокойно, хотя внутри у меня бушует Везувий, – я сейчас в восемнадцатом веке, проснулся с чужой женой после того, как наставил рога её мужу. Этот муж стучится в дверь. Я едва успел надеть штаны и выпрыгнуть в окно. Я помял клумбу и вывихнул ногу. Нога болит. Муж дурак и рогоносец, но, когда увидит, что сделали с клумбой под окнами спальни его жены, он явно заподозрит, что это не Сивка-Бурка и не Кентервильское привидение. Дорогая, я тебя очень люблю, но какая, на фиг, Наташка рано утром в графском парке в восемнадцатом веке?!
Жена смотрит на меня со смесью брезгливой жалости и обиды. Вертит пальцем у виска и, решив-таки обидеться, выходит, хлопнув дверью.
Сажусь за компьютер. Я зол. Болит спина. И голова болит: видимо, погода опять меняется. Хочется курить и чаю. Но чай кончился, а за новым надо идти на кухню. Закуриваю.
Сколько можно курить? Я уже прокурил всю комнату. Надо проветрить. Открываю окно, за окном дождь. Ветром задувает капли на подоконник, брызжет на сигарету. Намокшая сигарета шипит и даёт противный привкус. Чёрт подери! Почему я предпочитаю работать ночью? Да вот поэтому.
Сажусь в кресло. Кресло скрипит, и это раздражает. Чёрт! И как тут работать, когда всё плохо? Смотрю в текст.
Ну да, лошадь. Открывает лошадь рот. И не слышно, что поёт… Так, опять я не о том…
Ладно.
Конь смотрит на меня с пониманием, фыркает, поднимает голову, и окрестности оглашает его радостно-приветственное ржание.
Господи, какое, к бесам, ржание?
Но не ржач же, в самом деле?
Ладно.
Конь смотрит на меня с пониманием. Хоть кто-то меня понимает.
Всё, хватит.
Конь смотрит на меня с пониманием, фыркает. Я запрыгиваю в седло. Трогаю. Он неспешно бредёт среди деревьев, выходит на дорогу. Я легонько пришпориваю. Конь понимает каждое моё движение. Мы с ним давно друг друга знаем, и он чувствует моё настроение. Идёт рысью.
Ветер легко дует в лицо. Кидаю коня ему навстречу. Бог с ним, с графом. И с графиней. В груди вскипает волна чувств. Я молод. Я счастлив. Удача со мной. Жизнь восхитительна. И впереди только прекрасные мгновения.
Меня охватывает какая-то юношеская, ничем не мотивированная радость. Я смеюсь. Конь несётся вперёд, навстречу рассвету. Я набираю в лёгкие побольше воздуха и кричу:
– Дорогой, мы пошли гулять и в магазин. Тебе купить чего-нибудь?
Да, дорогая, пистолет с одним патроном и мыло с верёвкой. Так, на всякий случай.
Владимир Голубев, член жюри, Серпухов
Русалки из-под Волковского
(сказ)
Июльский полдень, духотища с утра. Мы с другом рыбачим на Оке, в Очковских горах под Тарусой. Поплавки еле-еле раскачиваются в такт ленивой волне. Но тут ещё разошёлся восточный ветер, и стало ясно, что сегодня хорошей рыбалки не видать как своих ушей. Под навес, где мы прятались от солнца, зашёл знакомый рыбак Василий, что удил от нас метрах в пятнадцати, и обречённо произнёс:
– Отпуск мой – коту под хвост, первый раз в жизни рыбы не наловил, даже грибов не насушил. А скоро начнут косить рожь, знать, скоро осень. В Калугу поеду с пустыми руками.
Он привычно высыпал набившийся песок из сланцев и посмотрел на меня, словно ища поддержки.
– Коли в мае дождь, будет и рожь, – произнёс я старую поговорку, пришедшую на ум, и добавил, чтобы хоть как-то поддержать разговор: – Значит, будем с хлебом, но без рыбы…
Сосед обрадовался моим словам, словно в его руки наконец-то попала палочка-выручалочка, что враз всё поправит.
– Эх-ма, пожалуй, стану собираться домой. Что тут попусту сидеть.
– А мы ещё побудем день-другой. А может, махнём чайку?
Рыбак ухмыльнулся, закивал в знак согласия и предложил:
– У меня полбанки варенья осталось, давайте съедим, чтобы обратно не тащить. А что ты там про рожь говорил?
– Коли в мае дождь, будет и рожь. Поговорка есть такая у хлеборобов.
– Погоди-ка, сейчас расскажу занятную историю про твою рожь, мать нашу. Ведь её ещё мой отец и дед сажали тут поблизости, мои корни-то из Волковского.
– Давайте, только я чайник поставлю на плитку.
Сосед вскоре вернулся под нашу самодельную кровлю с банкой варенья и накинул футболку, дабы не садиться за стол в одних шортах. Заварив литровую кружку чая, потёр руки и начал было:
– Дед мой как-то рассказывал, а он настоящий пахарь был…
Я перебил, ибо уже слышал несколько Васиных небылиц:
– Погоди, дядя Вася, ты опять нам загибать станешь про косулю, которая вылакала у вас всё пиво на майские праздники, а после каждую ночь приплывала с тульского берега для опохмела? Ты нам про неё уже раз десять рассказывал.
Рыбак замотал головой:
– Нет и нет, тут, парни, дело совсем другое… Случай у нас был удивительный, давным-давно, ещё при царе. Мой дед, царство ему небесное, специально в Тарусу ездил, к самому Паустовскому. Всё ему поведал как на духу, ничего не утаил. Тот выслушал, а после говорит: мол, коли хвори отступят, то непременно напишет сказку… но, видать, не успел.
– Занятно, дядя Вася, не томите.
– Стало быть, давно всё стряслось, ещё до наполеоновского нашествия, дедушка так сказывал…
Значит, на окском берегу, между нашим Волковским и соседним Гурьево, мужики посадили рожь. После Троицы приспело время ей колоситься. Глядят крестьяне, а по полю то тут, то там пошли появляться круги, будто кто-то по ночам валяется во ржи и специально прижимает колоски к земле. Небось, слышали, их ещё исстари окрестили «ведьмиными кругами». С тех пор стали мужики по ночам караулить, кто тот неведомый, что осмелился крестьянскую кормилицу портить. Да только всё без толку, никак не могут изловить злодеев.
Думали-гадали мужики, со знающими людьми говорили и всем миром решили: видать, все беды приключились от окских русалок. Уж больно они любят шастать по цветущей ржи, но всегда от этого урожай становился только лучше, а тут прямо порча. Но от них, правда, говорят, стёжки тянулись через всю ниву. Болтают, коли на ту тропку случаем попадёшь, то непременно захвораешь, а то и помрёшь.
В те времена, рассказывал дед, русалки ещё встречались чуть ли не в каждой окской яме, наши рыбари их в лицо знали. Это затем шумные пароходы да теплоходы, особливо те, что на воздушной подушке, распугали речную нечисть, да земснаряды, что перерыли всё русло, заставили их убраться восвояси. Хотя кто знает…
Так вот, послал один родитель единственного сына Василия сторожить свой надел. А тот, пострел, заядлый рыбак был, о-хо-хо, прямо страсть как обожал удить рыбу. В первую ночь он вместо поля отправился на окский берег. Установил пару-тройку вершей и к утру принёс домой аж целую корзину подлещиков. А батя давай браниться на чём свет стоит: мол, бестолочь, ты где шлялся, опять кто-то помял нашу рожь, заломы наделал да оставил новые «ведьмины круги».