Владимир Голубев – Александр Пушкин и Лев Толстой: поиск самобытной сказки (страница 9)

***

При создании поэмы Пушкин очень активно использовал как традиционный сказочный материал, наработанный современными ему авторами, и в том числе заделы, формировавшейся еще в XVIII веке русской литературной сказки от М. Чулкова, В. Лёвшина, М. Попова, лубочной повестью о Еруслане Лазаревиче, европейской литературой («Орлеанская девственница» Вольтера, «Неистовый Роланд» Лудовико Ариосто11, сказок Антуана Гамильтона12, рыцарские романы) и др., а иронично прокладывал новую дорогу в нашей литературе, по молодости лет творил с юмором и иронией, налетом эротизма, который впоследствии весьма подсократил…

А теперь подробнее поговорим об отечественных предшественниках певца Людмилы и Руслана, дерзновенно пытавшихся самостоятельно проложить путь в новый жанр отечественной литературы. Говоря о влиянии первых авторских сказок на последующее развитие русской литературы в первой трети XIX века, сразу зайдём с козырей. Пушкин в рассматриваемой поэме, как это отмечалось ещё В. Сиповским в книге «Пушкин и его современники», смело заимствовал ряд мотивов из «Русских сказок» Василия Лёвшина. А пародийность пушкинской поэмы — это пародийность авторских («богатырских») сказок конца XVIII века. А явная элегичность настроения Руслана, которая была отмечена критикой как ошибка, — это тоже примета ушедшего столетия, но как ни крути, все же такого обворожительного XVIII века. Вообще молодой Пушкин в поэме «Руслан и Людмила» ещё достаточно архаичен и без какого-либо зазрения нещадно черпает образы, сюжетные ходы, имена и многое другое в уходящей эпохе, и это было свойственно русской литературе до 40-х годов, когда читатели и издатели стали обращать внимание на авторское право. Вот приведём крохотный отрывок из песни третьей, кстати, каждый может открыть томик поэта и продолжить:

Свершив с Рогдаем бой жестокий,

Проехал он дремучий лес;

Пред ним открылся дол широкий

При блеске утренних небес.

Трепещет витязь поневоле:

Он видит старой битвы поле.

Вдали всё пусто; здесь и там

Желтеют кости; по холмам

Разбросаны колчаны, латы;

Где сбруя, где заржавый щит;

В костях руки здесь меч лежит;

Травой оброс там шлем косматый,

И старый череп тлеет в нем;

Богатыря там остов целый

С его поверженным конем

Лежит недвижный; копья, стрелы

В сырую землю вонзены,

И мирный плющ их обвивает…

А вот, по-видимому, пример для данной, излишне подробной, картины, поэтически обработанной молодым поэтом и усилившей «богатырское» направление. И вот, как отмечает еще Виктор Шкловский в своей книге «Лёвшин», источник в «Повести о славном князе Владимире Киевском Солнышке Всеславьевиче и о сильном его могучем Богатыре Добрыне Никитиче»: «Чрез несколько дней взъехал я на пространную долину, которая вся покрыта была человеческими костьми. Я сожалел о судьбе сих погибших и лишённых погребения и предался в размышления о причинах, приводящих смертных в толь враждебные противу себя поступки. Но задумчивость моя пресеклась тем, что конь мой вдруг остановился. Я понуждал онаго вперёд; он ни шагу не двигался. Я окинул взорами и увидел перед собой лежащую богатырскую голову отменной величины». А вот и наш Руслан, наконец-то, узрел:

Пред ним живая голова.

Огромны очи сном объяты;

Храпит, качая шлем пернатый,

И перья в темной высоте,

Как тени, ходят, развеваясь.

Кстати, очень похоже на «Повесть о Силославе», еще одного современника Лёвшина, ныне подзабытого литератора Михайло Чулкова («Пересмешник», ч. I, вечер 2), и лубочную повесть о Еруслане Лазоревиче. Этот отрывок использован самим Лёвшиным в девятой части «Русских сказок»: «Он видит исполинский остов, одетый бронёю; долгота времени, обнажившая кости, не лишила сию красоты её: броня сияла от лучей солнечных и великий меч лежал вместо возглавия под черепом богатырским (с. 207–208. Повесть о богатыре Булате). Только в сказке Лёвшина под богатырской головой лежит не меч, как у Пушкина, а ключ. Это ключ от горы, в которой находится меч. Молодой поэт, видимо, ужал сюжет (этот метод сокращения Пушкин будет использовать и далее), добавив оригинальных моментов в эпизод (поиски снаряжения на поле битвы и т.д.), который и так получился громадным, и сделал его ещё более пародийным. Например, отрубленная голова богатыря у поэта обладает своим нравом, она даже бранится. Всё это трудно себе представить в тексте у Лёвшина.

Из тех же «Русских сказок» белевского сказочника, вероятно, заимствован и волшебный сон Людмилы: «Она спала на постели, усыпанной розами. Я приближился, пожирал глазами её прелести, не смея дышать, дабы не возмутить её покоя. Но ах! сей сон её был действие очарования. Три дня сидел я у стены хрустального здания, ожидая её пробуждения, не вкушая никакой пищи, но бесплодно: Зенида опочивала» («Повесть о богатыре Булате»). У Пушкина мы помним:

В сетях открылася Людмила:

Не веря сам своим очам,

Нежданным счастьем упоенный,

Наш витязь падает к ногам

Подруги верной, незабвенной,

Целует руки, сети рвёт.

Любви восторга слёзы льёт,

Зовёт её — но дева дремлет,

Сомкнуты очи и уста,

И сладострастная мечта

Младую грудь её подъемлет.

***

У молодого поэта, как мы видим, много явных литературных заимствований, но нам интереснее исследовать черты национального фольклора в поэме. Следует помнить, что у Пушкина в багаже, безусловно, европейское воспитание и образование, полученное дома и в Лицее, он в большей степени француз, чем русский. Отечественная линия в эти годы лишь только начинает свое восхождение в творчестве поэта, которое займет достойное место в начале 30-х годов. Пушкину было на кого равняться: так, еще в 1816 году В. Жуковский в заметках о литературе подчеркивал: «Быть национальным поэтом не значит писать так, как писали русские во времена Владимира; но быть русским своего времени». По этому непростому пути пойдет Пушкин, повторяя путь других национальных литератур: от фольклорных форм, наполненных коллективным сознанием народа, с его этикой и эстетикой, к современным индивидуальным формам. По мнению поэта, естественный путь литературы в России был насильственно разорван во время петровских преобразований. Гений поэта «откорректировал» историческую линию развития русской литературы и культуры в целом и показал естественное выделение личности художника в национальном возмужании литературы «от своих собственных начал»13.

***

В «Руслане и Людмиле» легко угадываются приемы и мотивы, характерные для русского сказочного и былинного эпоса, а не только описания из карамзинской «Истории государства Российского» (1818). Пир, с которого начинается действо у князя Владимира, заставляет читателей вспомнить те самые былинные описания пиров у Владимира Красное солнышко, например, былина «Добрыня и Василий Казимирович», где:

Было столованье – почестный пир

И на всю поляницу богатую,

И на всю дружину на храбрую.

Он всех поит и всех чествует,

Он-де всем-де, князь, поклоняется;

И в полупиру бояре напивалися,

И в полукушаньях наедалися.

Само построение пушкинского текста соотносится с фольклорно-сказочной традицией и в том числе литературными сюжетами, где распространено похищение женщины (невесты, сестры), у Пушкина:

Всё смолкло. В грозной тишине

Раздался дважды голос странный,

И кто-то в дымной глубине

Взвился чернее мглы туманной.

Коварный похититель представлен в следующих сказочных сюжетах «Медведь (леший, чародей, разбойник) и три сестры» (номер 311 «Сравнительный указатель сюжетов. Восточнославянская сказка», 1979 г.). Весьма часто крадёт девушек Змей; он, по В.Я. Проппу, связан со смертью; еще встречается похититель Вихрь, связанный также с душами умерших людей, а также Ворон и Карачун, который позже трансформировался во всем известный образ Кощея (С.А. Токарев), ставшего одним из главных охотников за распрекрасными девицами.

Ситуации похищения женщин из сада или луга, представленные в народных сказках, во многом напоминают нам известный конфликт из древнегреческого мифа о Персефоне, где бог подземного царства мертвых Аид с весеннего луга похищает свою племянницу Персефону, прекрасную дочь богини плодородия Деметры и главного бога олимпийского пантеона Зевса, своего родного брата, и насильно укрывает ее в преисподней. Мать-богиня, разыскивая дочь, унесенную в самый разгар весеннего цветения, позабыла про свои обязанности, и в мире людей начался голод. Ничто на земле не росло, не цвело и не созревало. Тогда приспело время вмешаться самому Зевсу. Он определил дочери пребывать восемь теплых месяцев вне Аида, а к своему подземному супругу на четыре зимних месяца отправляться только после завершения всех земледельческих работ в полях и виноградниках. А мы с вами помним, что в поэме Черномор унес Людмилу именно в северную страну, некий потусторонний край:

Узнай, Руслан: твой оскорбитель

Волшебник страшный Черномор,

Красавиц давний похититель,

Полнощных обладатель гор.

Особенно красноречива отсылка к тому, что еще никто не проникал в то место, где царствует Черномор; как известно, живому человеку закрыт проход в Страну мертвых. Кстати, несмотря на технический прогресс и даже полеты в космос, в этом направлении мало что поменялось с тех пор.

***

Продолжим говорить о построении поэмы. Т.В. Зуева отмечает, что «Пушкин сохраняет однолинейное и последовательное построение сюжета, развитие его вокруг конфликта». Дополнительно исследователь полагает, что поэт в тексте применяет контаминацию как фольклорный прием (вставные эпизоды о любви Финна к Наине и о Голове), с тех пор широко используемый в русской литературе.