Владимир Голубев – Александр Пушкин и Лев Толстой: поиск самобытной сказки (страница 7)
От старинного я дядьки
Моего, Сумы любезна…
Словно из мифического рога изобилия сыпятся в поэме географические названия: Волга, Дон, Дунай, Киев, Таврида, Тибет, Бутан, а какие исторические имена – князь Владимир, Ермак, летописец Нестор. Не поскупился автор и на народы: варяги, норманны, арабы разных стран, хазары, славяне, даже далекие китайцы, а еще не забудем про Гвидона и Дадона. Сюжет вполне соответствует литературной сказке, в нем много фантастического, есть сатира, бесконечные отсылки к мифологии, как античной, так и к псевдославянской, которая как раз в это время расцвела пышным цветом в помощь русским литераторам, да и вся сказка дышит «легкой поэзией» конца XVIII века. Радищев стремится создать оригинальное национальное произведение по духу и форме, наполненное «народностью», к сожалению, как отмечал Пушкин в 1830-е годы, в поэме «нет и тени народности, необходимой в творениях такого рода». Но линию «богатырской» сказки, Александр Сергеевич продолжил и поставил на новую ступень в поэме «Руслан и Людмила», о которой мы поговорим в следующей главе.
Заканчивая наше небольшое отступление, с сожалением отметим, что далеко не всех русских литераторов мы указали в весьма и весьма достойном списке предтеч сказочника Александра Пушкина. За бортом нашего повествования остался поэт и филолог А.Х. Востоков и его «новгородская баснь» «Полим и Сияна», еще поэт П.А. Катенин, но об его сказке мы еще обмолвимся.
Глава 2
«Руслан и Людмила»
В эти два десятилетия XIX века до выхода «Руслана и Людмилы» достаточно резко изменяется литературные вкусы и пристрастия читающей России. Наметился отход от идей классицизма, и многие авторы, как мы уже отмечали, задумывали сказочно-богатырские поэмы с разных идейных позиций, но эти тексты уже не могли претендовать на ту роль, которую играла раньше героическая поэма. Так, поэты-карамзинисты, были заняты преимущественно разработкой малых жанров — элегий, посланий, баллад. Необходимость создания поэмы нового типа, по своему значению не уступающей героической поэме эпохи классицизма, осознавалась ясно как ведущими поэтами-карамзинистами (В. Жуковский, К. Батюшков), так и второстепенными литераторами этого лагеря. Как известно, особенные надежды литераторами возлагались в отношении Жуковского, от которого ожидали поэму именно в русском духе. Поэт много раз собирался написать волшебно-рыцарскую поэму «Владимир», которая русскими теоретиками литературы того времени могла бы быть отнесена к поэмам «романтическим» или «романическим». Так, например, Н. И. Греч указывал, что «в романтических поэмах господствует чудесное, т. е. содействие духов, волшебников, фей, исполинов, гномов... Поэма сия занимает средину между героическою и комическою»5.
Но Жуковский, несмотря на многолетнюю подготовительную работу, так и не смог осуществить задуманное, в отличие от своего юного ученика, с которым он, видимо, щедро делился своими замыслами. Взяв второстепенные элементы у старшего товарища и наставника, Пушкин по-своему сотворил свою поэму, которая вытеснила со сцены героическую эпопею классицизма. «Руслан и Людмила» стала тем самым долгожданным произведением большого жанра — поэмой, о котором мечтали арзамасцы и которого они тщетно ожидали от Жуковского.
***
В период с 1824 по 1834 годы Пушкиным написаны семь сказок: «Жених», неоконченная «Сказка о медведихе», «Сказка о попе и о работнике его Балде», «Сказка о царе Салтане, о сыне его славном и могучем богатыре князе Гвидоне Салтановиче и о прекрасной царевне Лебеди», «Сказка о рыбаке и рыбке», «Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях», «Сказка о золотом петушке»…
Тут вы с негодованием спросите меня, а как же «Руслан и Людмила», ироикомическая поэма, по мнению ряда современных исследователей6, когда простонародный быт описывается «высоким штилем». Скажите на милость, а где то самое заветное, заученное с молоком матери стихотворение — любимый пролог, фактически созданная гениальным поэтом стилизованная фольклорная присказка, в тексте песни первой, правда, написанная уже зрелым Пушкиным только в 1828 году, ко второму изданию поэмы, как помнится, там было:
У лукоморья дуб зеленый,
Златая цепь на дубе том:
И днем и ночью кот ученый
Всё ходит по цепи кругом;
Идет направо — песнь заводит,
Налево — сказку говорит.
Там чудеса: там леший бродит,
Русалка на ветвях сидит;
Там на неведомых дорожках
Следы невиданных зверей;
Избушка там на курьих ножках
Стоит без окон, без дверей;
Там лес и дол видений полны;
Там о заре прихлынут волны
На брег песчаный и пустой,
И тридцать витязей прекрасных;
Чредой из вод выходят ясных,
И с ними дядька их морской;
Там королевич мимоходом
Пленяет грозного царя;
Там в облаках перед народом
Через леса, через моря
Колдун несет богатыря;
В темнице там царевна тужит,
А бурый волк ей верно служит;
Там ступа с Бабою Ягой
Идет, бредет сама собой;
Там царь Кащей над златом чахнет;
Там русской дух… там Русью пахнет!
И там я был, и мед я пил;
У моря видел дуб зеленый;
Под ним сидел, и кот ученый
Свои мне сказки говорил.
Как без всего этого можно обойтись, говоря о Пушкине-сказочнике?
В самом деле, вернемся к «Руслану и Людмиле» и станем опираться на мнение и работы исследователя сказочного наследия поэта Т.В. Зуевой, что это сказочная поэма7, с нее-то начинается долгий и непростой путь Пушкина к своим поэмам-сказкам 30-х годов. В тоже время она и первая предромантическая поэма, которую юный поэт начал писать еще на лицейской скамье в 1817 году и работал над ней три петербургских года и только в 1820 году поставил точку. Волшебносказочная поэма получилась монументальной по объему – как ни крути, а это самое длинное произведение поэта. Поэма базируется на свободной поэтике.
Наш неспешный разговор начнем с пролога и сразу отметим, что в зачине чувствуется влияние верной кормилицы Арины Родионовны: она так любила начинать свои побасенки с присказки: «У моря-лукоморья стоит дуб, на том дубу золотые цепи, по тем цепям ходит кот: вверх идет – сказки сказывает, вниз идет – песни поёт». А вот ее зачин, к примеру, из сказки «Чудесные дети», дословно воспроизведенный Пушкиным в своем конспекте: «Что за чудо, — говорит мачеха, — вот это чудо: у моря лукомория стоит дуб, а на том дубу золотые цепи, и по тем цепям ходит кот: вверх идет – сказки сказывает, вниз идет – песни поет».
Также и Пушкин использовал известный фольклорный прием «ступенчатого сужения» сказочных образов, когда художественное пространство шаг за шагом сужается от описываемой местности до предмета, на котором сказитель желает заострить внимание слушателя. Поэт выстроил образы от лукоморья до песни, сказки. Данный прием описал известный фольклорист Б.М. Соколов, конечно, гораздо позже, уже в XX веке. От каждой строфы Пушкина веет сказкой и отсылает нас в неведомый волшебный мир словами – «там чудеса». Волшебство стало тем маркером, что характеризует дивную и прекрасную страну сказочных фантазий. Пролог помогает слушателю психологически настроиться на фантастический лад, включить воображение, отсылает нас к древним архетипам, впрочем, как зачин в обычной народной сказке.
Вслед за поэтом мы шагаем по неведомой дорожке мимо древних образов, чьи корни уходят в седую глубину веков. Пушкин не упомянул в прологе практически неведомых простому народу и давно забытых языческих богов, в отличие от текста поэмы, и с кончика пера слетели знакомые образы из народной демонологии – леший, русалка, в чьем существовании по-прежнему не сомневались люди, наряду с домовыми, водяными, полевиками, ожившими мертвецами и т.д. А следом уже потянулась вереница сказочных героев, завлекая читателя якобы в знакомую, такую домашнюю, народную небылицу:
… Там ступа с Бабою Ягой
Идёт, бредёт сама собой,
Там царь Кащей над златом чахнет;
Там русский дух… там Русью пахнет!
Величие русского фольклора, так ярко открывшееся перед ним в Москве и Захарове и вошедшее в плоть и кровь поэта, и преподнесло ребенку встречу с прекрасным и художественно совершенным явлением. Не случайно Пушкин не раз признавался, что первая его муза выступала «наперстницей волшебной старины»: она являлась по вечерам «веселою старушкой» «в шушуне, в больших очках и с резвою гремушкой».
Вот когда в мальчике проснулся стихотворец — от сказок и народных песен. Уже, в 1813 году он напишет:
… Но детских лет люблю воспоминанье.
Ах! умолчу ль о мамушке моей,
О прелести таинственных ночей,
Когда в чепце, в старинном одеянье,
Она, духов молитвой уклони,
С усердием перекрестит меня
И шепотом рассказывать мне станет
О мертвецах, о подвигах Бовы…
От ужаса не шелохнусь, бывало,
Едва дыша, прижмусь под одеяло,
Не чувствуя ни ног, ни головы.