Владимир Голубев – Александр Пушкин и Лев Толстой: поиск самобытной сказки (страница 6)
***
Перед тем как нам на русской тройке с бубенцами умчаться в дивный мир, сотворённый Пушкиным, придержим поводья и спросим сами у себя: «А что было до него, была ли стихотворная сказка в России или поэт создал свои шедевры на пустом месте?» Конечно, нет. Прикоснемся лишь к некоторым предтечам, заложившим основы русской стихотворной сказки со 2-й половины XVIII века, и вновь понесёмся по почтовому тракту вслед за коляской Александра Сергеевича.
В начале полистаем первый том афанасьевского сборника русских сказок и отметим, что в стихотворной форме имеется небылица «Лиса-исповедница», и даже набивший оскомину колобок поет песенку встречным зверям:
Я по коробу скребен,
По сусеку метен,…
Та же история в популярной сказке для малышей «Кот, петух и лиса», где мы находим стихотворно-песенные моменты:
Кикерику-петушок,
Золотой гребешок!
Выгляни в окошко,
Дам тебе горошку.
А в загадочной сказке «Медведь», в той, где упоминается липовая нога, покалеченный зверь также напевает песню, более, правда, смахивающую на заклинание. Но наиболее широко известна стихотворная форма крайне популярной «Сказки об Ерше Ершовиче, сыне Щетинникове». Стало быть, краеугольный камень в основание пушкинского мира заложен самим народом, его безвестными сказителями-бахарями, много поколений передававшими из уст в уста всяческие небылицы, байки и басни.
Отправляемся дальше странствовать по эпохам, а наша литературная машина времени будет понадежнее устройства Герберта Уэллса. Вот перед нами 18 век — «Век Просвещения», наконец-то миновала петровская, почти безлитературная эпоха, и в России начали складываться разные литературные жанры. Даже такой несерьезный, по-современному – развлекательный жанр, как стихотворная сказка, отдалилась от жанра басни и стала ближе к поэме с ее широкими возможностями.
В самом начале 1783 года русский поэт, переводчик И.Ф. Богданович (1743-1803 гг.) издал поэму «Душенька», прославившую его на всю страну и вызвавшую положительные отклики у критиков. В разных изданиях он по-разному определил ее жанр: «Сказка в стихах», «Древняя повесть в вольных стихах». В предисловии сочинитель, как бы извиняясь, поясняет, что побуждением к написанию «Душеньки» послужила «собственная забава в праздные часы…»
Ипполит Федорович берет за основу повесть Жана де Лафонтена «Любовь Психеи и Купидона» (1669 г.), который в прозе с включением стихотворных фрагментов переписал древнегреческий миф о любви Амура и Психеи, широко известный по роману Апулея. Помните строки в «Евгении Онегине»:
В те дни, когда в садах Лицея
Я безмятежно расцветал,
Читал охотно Апулея,
А Цицерона не читал…
Сюжет о любви девушки и загадочного существа из потустороннего мира весьма распространён в фольклоре и мировой литературе, вспомним хотя бы «Аленький цветок» С.Т. Аксакова (1791-1859 гг.). Но нам важно подметить совсем не избитость сюжета, а попытку Богдановича придать своему тексту «русский дух». Он смело упоминает Змея Горыныча, Чудо-юдо и другие персонажи из отечественного сказочного фольклора и народных книг и повседневной жизни тогдашней России, вводя свое произведение именно в русскую литературу. Да и образ главной героини получился, по мнению Карамзина, в духе старинных отеческих сказок. А как могло быть иначе, коли:
Тут всё, что царская дочь от нянюшек слыхала
И что в чудеснейших историях читала,
Представилось ее смущенному уму…
«Душенька» Богдановича, по мнению отечественных литературоведов, повлияла на творчество Н.М. Карамзина, К.Н. Батюшкова и других авторов, а что важно для нас, и на Пушкина, особенно в «Руслане и Людмиле».
***
Поспешим дальше, пред нами сказка «Причудница», литератора И.И. Дмитриева (1760-1837 гг.) из книги «И мои безделки» (1795 г.). То первое издание Иван Иванович снабдил авторским примечанием, где отметил, что его сказка родилась не сама по себе, а от Вольтеровой сказки «Жеманница». Принимая во внимание сатирический склад поэтического таланта Дмитриева, в своей небылице он описывает ветренную жительницу Москвы – Ветрану (отметим, какое «говорящее» имя, как раз в духе эпохи, которой наскучила повседневная жизнь). С помощью крестной по имени Всеведа москвичка попадает на Рублёвку, ой, простите, задумался… в волшебный мир фей, вот только сами послушайте:
Спустились в новый мир, от нашего отменный,
В котором трон весне воздвигнут неизменный!
В нем реки как хрусталь, как бархат берега,
Деревья яблонны, кусточки ананасны,
А горы все или янтарны, иль топазны.
Каков же феин был дворец — признаться вам,
То вряд изобразит и Богданович сам.
Отсылка к «Душеньке» также не случайна, это перекличка поэтов-современников, пускай и из разных поколений, кстати, такая же перекличка уже в следующем веке будет и с Пушкиным. Несомненно, автор видел свою «Причудницу» как новую ступень полюбившегося публике жанра, преемницу творения Ипполита Федоровича. Тем паче язык и стиль сказок очень близки… Но Дмитриев идет дальше по найденной среди словесного хлама сказочной трапе, и если у Богдановича мы встречаем лишь редкие вкрапления из русского простонародного фольклора и русской жизни на фоне принятой всем цивилизованным обществом классической мифологии, то в «Причуднице» автор отважно отказался от привычного мира и наскучившего поэтического языка, пришедшего к нам из Европы, в основном Франции, и создал оригинальный отечественный сказочный мир. В дальнейшем русская стихотворная литературная сказка развивается именно в этом направлении и на этом нелегком пути достигает своих вершин.
Но вернемся к истинной москвичке Ветране, ей вскоре наскучил мир фей с его красотой и негой: «Всё эдак, то тоска возьмет и среди рая!», говорит она и попадает в другой мир, уже на земле:
Средь страшных Муромских лесов,
Жилища ведьм, волков,
Разбойников и злых духов!
Темная ночь, Ветрана пробирается по песку, а мы, между тем, держим в уме будущий пролог к «Руслану и Людмиле»:
Там предвещает ей последний час ку-ку!
Там леший выставил из-за деревьев роги;
То слышится ау; то вспыхнул огонек;
То ведьма кошкою бросается с дороги
Иль кто-то скрылся за пенек;
То по лесу раздался хохот,
То вой волков, то конский топот.
На счастье ветреной причуднице все ее приключения оказались лишь только кошмарным сном, и она совсем как в басне поняла, что дома, в Москве, лучше.
***
Путь становления национальной авторской сказки в стихах продолжил Карамзин с его неоконченной богатырской сказкой «Илья Муромец» (1794 г.). Литератор-реформатор, отказываясь от набившей оскомину античной мифологии, обещает читателю, что-то необычное, но отеческое, сказки, что до сих пор ютились не в великосветских салонах, а в крестьянских избах да среди прислуги, и все это пишет «совершенно русским», то есть народным стихом:
Я намерен слогом древности
рассказать теперь одну из них
вам, любезные читатели,
если вы в часы свободные
удовольствие находите
в русских баснях, в русских повестях,
в смеси былей с небылицами,
в сих игрушках мирной праздности,
в сих мечтах воображения.
Автор взял из русских былин для своего сюжета эпизод встречи муромского богатыря с богатыркой-поляницей. Он смело вводит в текст упоминания героев русских сказок – перо Жар-птицы, так же на свет является булатный меч, красная девица, богатырский сон и т.п., и на страницах возникает злой волшебник Черномор. Тем самым Карамзин сделал новые шаги по пути русской авторской сказки — попробовав воплотить национальную эпическую тему средствами современного литературного направления — сентиментализма. Тем самым, проложив прямоезжую дорогу для русской «богатырской» поэтической сказки времен начала господства романтизма, прямиком к «Руслану и Людмиле».
Но не только Карамзин проторил путь-дорожку для Пушкина, также большое влияние на русскую стихотворную авторскую сказку оказал А.Н. Радищев (1749-1802 гг.) с поэмой-сказкой «Бова», которую написал в конце жизни (1799-1802 гг.). Автор определил свое творение как «повесть богатырская стихами», сохранился пролог и 1 песнь. Вот послушаем Радищева:
… Мне здесь нужно суеверье;
Обольщен я, но желаю
Обольщен быть… и от скуки
Я потешуся с Бовою.
Я вам сказку лет тех древних
Расскажу, котору слышал