Владимир Голубев – Александр Пушкин и Лев Толстой: поиск самобытной сказки (страница 5)
И с музой резвой и младой…
Вот мой камин — под вечер темный,
Осенней бурною порой,
Люблю под сению укромной
Пред ним задумчиво мечтать,
Вольтера, Виланда читать,
Или в минуту вдохновенья
Небрежно стансы намарать
И жечь потом свои творенья…
Вот здесь… но быстро привиденья,
Родясь в волшебном фонаре,
На белом полотне мелькают;
Мечты находят, исчезают,
Как тень на утренней заре.
Меж тем как в келье молчаливой
Во плен отдался я мечтам,
Рукой беспечной и ленивой
Разбросив рифмы здесь и там,
Я слышу топот, слышу ржанье.
Блеснув узорным чепраком,
В блестящем мантии сиянье
Гусар промчался под окном…
И где вы, мирные картины
Прелестной сельской простоты?...
… Мой тесный домик, рощи темны,
Калитку, садик, ближний пруд,
И снова я, философ скромный,
Укрылся в милый мне приют
И, мир забыв и им забвенный,
Покой души вкушаю вновь…
Но в 1811 году захаровская сказка для семьи Пушкиных закончилась, и столь полюбившееся подмосковное сельцо с 900 десятинами земли, 10 крестьянскими избами и 60 «душами крепостных» было продано за немалые по тем временам 45 тысяч рублей ассигнациями полковнице Харитонии Ивановне Козловой, невестке родной сестры М. А. Ганнибал Аграфены Алексеевны Козловой. Перед продажей решали, что лучше приберечь для себя – далекое Михайловское или близкое Захарово. Оставили имение в Псковской губернии и не прогадали: в 1812 году окрестности Звенигорода сильно пострадали от нашествия французов…
Только поэт на веки вечные оставил нам образы земли своих предков —отчизны дорогой. Со временем из его сказок шагнет в нашу культуру прямо-таки сокровенная Русь – стародавняя, домонгольская, с деревянными хоромами и белостенными монастырями и соборами, как под Звенигородом. И Матушка-Москва вся в куполах, с её сороками сороков церквей, еще до пожара 1812 года, и родимое Захарово с Вяземами, где чахлые березы подле пруда, да старый ельник, да еще та самая барышня Сушкова, словно полногрудая русалка, плескавшаяся в пруду, да могилка брата Николая.
В 1822 году поэт напишет строки о милой с детства поэтической родине:
На тихих берегах Москвы
Церквей, венчанные крестами,
Сияют ветхие главы
Над монастырскими стенами.
Кругом простерлись по холмам
Вовек не рубленные рощи.
Издавна почивают там
Угодника святые мощи.
***
После московско-захаровского детства Сашу летом отправляют учиться под Петербург, в только созданный лицей, открытый 19 октября 1811 года. В новое и самое престижное учебное заведение империи мальчик попал благодаря дяде, Василию Львовичу Пушкину, известному поэту, который самолично привез племянника в столицу. В лицее будущий поэт пережил тревожные события нашествия армии Наполеоно, когда на поле под селом Бородино решалась судьба Отечества, следом — изгнание французов и Заграничный поход Русской армии, взятие Парижа. Всё то, что будоражило Европу и определяло ее судьбу на долгие годы.
Стихотворство захватило с головой лицеиста из Москвы. День за днем текли первые литературные занятия, перед глазами мальчика мелькали страницы книг, а впереди маячили первые лицейские литературные журналы, робкая известность вперемежку с издевками среди товарищей-лицеистов. А в это время, в самом конце рубежного 1812 года, в объятой войной и неустроенностью Пруссии, в Берлине увидел свет первый, пока еще тонкий томик «Детских и семейных сказок, собранных братьями Гримм». Простонародные истории, отобранные юристами Якобом и Вильгельмом, начали свой победоносный поход по всему миру. Великая армия Наполеона сгинула среди бескрайних полей России, открыв путь для рождения Новой Европы, а народные сказки, подобно птицам, взмахнули крылами и явили миру новую, доселе малоизвестную для образованных кругов литературу. Французская сталь и порох, сдобренные человеческой гордыней императора и французов, едва-едва не сковали на века Старушку Европу в объятиях корсиканца, а вот побасёнки, собранные уроженцами Ханау, до сегодняшнего дня отворяют дверцу в волшебный мир сказок новым поколениям читателей на всех континентах.
Именно в Царском Селе впервые открылся и был высоко оценён поэтический дар юного Пушкина. В 1815 году на экзамене, в присутствии Г.Р. Державина, он читает «Воспоминания о Царском Селе». Вскоре он знакомится и начинает общаться с В. Жуковским, П. Вяземским, К. Батюшковым, а в 1816 году Н. Карамзин специально заезжает в Лицей, чтобы приветствовать юного поэта.
Воспоминания о шести годах, проведённых в Лицее, о лицейском братстве навсегда остались в душе поэта. Но ко времени поступления характер юного поэта изменился, он стал непоседлив, подвижен, остер на язык. Одним из прозвищ от товарищей по учебе стала – Егоза. Самолюбие не давало покоя доброму и впечатлительному мальчику, а если прибавить всем известную вспыльчивость, которая вечно толкала его на необдуманные поступки…
***
А теперь вернемся к сказкам, к их корням, «памяти жанра». Поговорим о влиянии фольклора на творчество поэта и непременно упомянем его знакомство со сборником Кирши Данилова (1804 и 1818 гг. издания), «Словом о полку Игореве» (1800 г. издания), а еще сборниками сказок, такими как «Тысяча и одна ночь», братьев Гримм, «Старая погудка на новый лад», «Русскими сказками» В.А. Левшина, М.Д. Чулкова, М.И. Попова и других авторов XVIII века и недорогие издания для народа и лубок.
Все это богатство народного творчества, навалившееся на юного Сашу Пушкина, не прошло бесследно. Еще обучаясь в лицее, в 1814 году он принимается за работу над популярнейшей в то время сказочной повестью о Бове-королевиче. Нисколько не заботясь о народности в содержании, языке, юный Пушкин, как было принято тогда, разрабатывал этот сюжет своей богатырской поэмы в развеселом, легком, слегка эротическом духе, подражая А.Н. Радищеву с его поэмой «Бова». «Зуд творчества» охватил поэта-лицеиста и дерзко толкает его создать более талантливое произведение по схожему сюжету, но по-другому, иначе. Кто из нас не грешил такими потугами, не бросался дописывать продолжение «Преступления и наказания» или переписывал «Пиковую даму» стихами, как Ю. Олеша?
Вот и Пушкин использует необычный в то время стихотворный размер (не рифмованный четырехстопный хорей с дактилическим окончанием), приближающийся к размеру некоторых русских народных песен («русский размер»). Его Пушкин заимствовал у Н.М. Карамзина (начало его поэмы «Илья Муромец»). По какой-то причине юный поэт отложил в сторону своего Бову, возможно, узнав, что поэт К.Н. Батюшков (1787-1855 гг.) намеревается писать поэму по тому же сюжету. Но, видимо, ближе к истине мнение академика Д.Д. Благого и Т.В. Зуевой4, что «Облекать поэму, проникнутую духом просветительской философии XVIII века, в совершенно не свойственные ей формы – писать ее размером русского народного стиха…, — значило допустить произвольное смешение двух совершенно различных эпох, миросозерцаний, стилей». В «Руслане и Людмиле» поэт отвергнет «русский размер» и станет использовать четырехстолпный ямб – и поэма отчасти удалась.
Ещё дважды, в 1822 г. и в 1834 г., Пушкин будет возвращаться к своей задумке. В последний раз он захочет обработать поэму о Бове в духе своих крайне удачных сказок «О царе Салтане» и «О мертвой царевне». Но кроме нескольких стихов и плана дело, к сожалению, дальше не пошло.
***
А еще, выискивая собственный поэтический язык, юный поэт отвергнет ломоносовское деление на «штили», вслед за Н. Карамзиным вводит в поэзию простонародную лексику как новый источник народности. В это же самое время, на западном берегу Балтийского моря, в Дании, молодой литератор Ханс Кристиан (Ганс Христиан) Андерсен, в 30-е годы, также столкнется с подобной проблемой. Собираясь впервые издать сказки, он попытается преодолеть возникшие перед ним трудности и попробует передать читателям в письменном тексте непосредственную живость устного рассказа. Еще в 1829 году, издав свою первую сказку «Призрак», писатель потерпел неудачу, а мы помним поговорку про первый блин комом. Как отмечал сам автор в предисловии к русскому изданию его историй (1862 год): «К Рождеству 1829 г. вышел небольшой сборник моих стихотворений, в конце которого была помещена сказка в прозе «Мертвец». Слышал я её ещё в детстве и теперь попытался пересказать в стиле Музеуса, но удалось мне это, как следует, только много лет спустя, когда я, наконец, выступил со сказкой «Дорожный товарищ» (1836)…». Как отмечал сам Андерсен, он желал, чтобы: «В тоне сказок должна была слышаться живая речь, рассказ, рассчитанный на слушателей-детей, но также и на взрослых». Датскому начинающему сказочнику требовалось ни много ни мало, а создать новый письменный язык для датской прозы, и ему это удалось, как и Пушкину. Андерсен не просто создал свой индивидуальный стиль, он изменил свою творческую жизнь, найдя жанр, который обессмертил его творчество и имя и заодно литературу его страны. Датчанин смело ввел на страницы своих сказок и историй разговорный язык городских площадей и королевских дворцов, деревень и мастерских, избавившись от абстрактных выражений, которыми изобиловала тогдашняя литература, сделав язык литературного произведения простым и конкретным. Но такой, на первый взгляд, простой, «псевдодетский» стиль нежданно-негаданно стал интересен и взрослым читателям.