Владимир Голубев – Александр Пушкин и Лев Толстой: поиск самобытной сказки (страница 4)
Семья Пушкина жила в подмосковной усадьбе с 1805 по 1811 год, с мая по октябрь. Возможно, маленький Саша провел там и зиму 1808-1809 годов.
На захаровской земле у мальчика-москвича, который впервые надолго оказался в деревне, наконец-то появляются друзья – крестьянские мальчишки и девчонки, о которых он тепло будет вспоминать всю жизнь, и в 1830 году перед свадьбой поэт даже посетит усадьбу своего детства. Встретится со своими товарищами по забавам и с дочерью Арины Родионовны, Марией, которой расскажет о своих семейных планах и поделится увиденным: «Всё, говорит, поломали, всё заросло!» А осень того же года, оказавшись в Болдино, Пушкин в повести «История села Горюхино» опишет посещение усадьбы, где герой провел детство, и они, несомненно, написаны по «горячим следам» от посещения Захарово: «… нетерпение вновь увидеть места, где провел я лучшие свои годы, так сильно овладели мной, что поминутно погонял моего ямщика…» А вот и встреча с дворней-друзьями по играм и шалостям: «… Я был тронут до глубины сердца, увидя знакомые лица – и дружески со всеми ими целуясь: мои потешные мальчишки были уже мужиками, а сидевшие некогда на полу для посылок девочки – замужними бабами. Мужчины плакали. Женщинам говорил я без церемоний: «Как ты постарела» — и мне отвечали с чувством: «Как вы-то, батюшка, подурнели».
***
В усадьбе семья жила достаточно скромно, как писал поэт, «с природной простотой». Повзрослев, Пушкин рассказывал своему другу П.В. Нащокину, как в детстве носился по окрестным полям и рощам и палкой сшибал верхушки растений, словно былинным булатным мечом, как его легендарный предок витязь Ратмир или Ракша. Именно здесь в привычку юного москвича входят прогулки и активные игры, он, наконец-то, худеет и становится крепче физически. Сравним, вот как описывает Пушкина той поры Юрий Тынянов в романе «Пушкин»: «К шести годам он был тяжел, неповоротлив, льняные кудри начали темнеть… Вообще он обещал быть дичком. Тетка Анна Львовна верхним чутьем все это почуяла.» Именно тут, он начинает сносно говорить по-русски, в отличие от отца, и с головой погружается в глубинный, во многом патриархальный поместный мир, еще тот, во многом исконный допетровский, с его богомольем, звоном колоколов, народными сказками и песнями, лешими и русалками, и вот вам тот самый, воспетый не раз поэтом, «русский дух»…
Как писал первый биограф Пушкина П.В. Анненков, будущий поэт с 9-го года начинает много читать, и эта страсть сохранится у него на всю жизнь: «Он проводил бессонные ночи, тайком забирался в кабинет отца и без разбора пожирал все книги, попадавшиеся ему под руку». Но за год до этого увлечения, по свидетельству младшего брата Льва, Саша сочинял на французском языке маленькие комедии и эпиграммы на учителей. А на 11-м году он уже знал наизусть почти всю французскую литературу.
***
Усадебный быт конца XVIII - начала XIX веков изобиловал некоторой театральностью, что свойственно литературе и всей светской культуре образованной части общества. Захарово не миновало этой участи, упоминаемый нами литературовед Ю. Тынянов отмечал, что в имении долгие годы сохранялись любовные символы, начертанные чем-то острым прямо на коре деревьев – сердца, пронзенные стрелами. Такие романтические граффити обозначали места потайных встреч любовных пар или память о них, видимо, которых за всю долгую историю имения было не счесть.
Но темные аллеи парка становились свидетелями не только негласных свиданий влюблённых: так, по воспоминаниям дочери Арины Родионовны, Марьи, маленький Саша фиксировал свои первые строки и четверостишия прямо на коре берез, растущих у захаровского пруда… Однако сестра поэта Ольга опровергала эту легенду, рассказывая, что в ранние годы Сашенька, привыкший изъясняться преимущественно по-французски, еще не освоил в должной мере родной язык, чтобы начать писать стихи по-русски. По ее словам, строки на коре местных берез могли принадлежать отцу поэта, кстати, поэту-любителю, или гостям имения. Но все эти знаки поэтического мировосприятия будоражили воображение необычного ребенка, вводя его в мир творчества и грядущей любви. Отсюда задумчивость, мечтательность мальчика, он любил часами проводить время у липы на берегу бабушкиного пруда. Сидя на полукруглой скамейке и вооружившись пером и бумагой, Сашка, так ласково звали родители сына, делал свои первые записи и зарисовки. Также полюбилась мальчику березовая роща, подступавшая прямо к дому, где, как говорили, он хотел быть похоронен.3
В литературе о Пушкине порой принято возносить до небес Арину Родионовну, безусловно одаренную женщину, замечательную рассказчицу, сыгравшую огромную роль в становлении молодого стихотворца именно, как национального поэта. Но были и другие девушки из прислуги, что пели песни про белы снеги, про березу и про синицу, та, что за морем жила. А дядька Никита Тимофеевич, простой человек с внутренним достоинством, что учил барчука уму-разуму, водил по Москве, даже заставлял лазать на колокольню Ивана Великого. Не должно забывать и об упомянутой нами бабушке — Марии Алексеевне, что вместе с няней Ариной с двух лет рассказывала внуку сказки. Ребенок часто прятался у нее от матери и залезал в ее корзину с лоскутами и долго-предолго не сводил глаз с ее работы, слушая разные небылицы.
История пребывания Пушкина в Захарово была бы неполной без упоминания о роскошном поместье Голицыных в соседних Вязёмах, что еще помнили царя Бориса и Лжедмитрия I с супругой Мариной Мнишек, да первых царей из династии Романовых. Маленький Саша часто ходил в это имение на прогулку, а после, в сопровождении взрослых родственников, посещал роскошную, известную во всей округе, голицынскую библиотеку и Преображенскую церковь. Там, в Вязёмах, устраивались детские балы, где юный Пушкин волей-неволей втягивался в светскую жизнь русского дворянства. Возможно, вот из таких детских воспоминаний впоследствии явятся на бумаге размышления поэта о таких различных судьбах помещиков, описание роскошного дома Кирила Петровича Троекурова в неоконченном романе «Дубровский» и его случайного недруга-соседа Андрея Гавриловича Дубровского, чье имение так похоже на Захарово, где имелось всего-то семьдесят «крестьянских душ», правда, на десять душ поболе, чем у бабушки.
Светлые воспоминания из непростого детства Пушкина, безусловно, оставили заметный след как в его юношеском творчестве, так и в дальнейшей жизни и всё время грели душу поэта. В отличие от современного человека, часто не любящего возвращаться в родные места через много лет, Саша частенько вспоминал Захарово и бывал там, и прелесть этих горьких чувств и раздумий ясны поэтическим натурам, ведь элегии по-прежнему оставались в моде. В строках из «Послания к Юдину» (1815 год), юный Пушкин ищет ответ на вопрос об источнике его поэтического воображения и рисует перед читателем прекрасную мечту о простой деревенской жизни. Но мы-то с вами знаем наперед: те грёзы юноши, так и не осуществились… сумрачный Петербург, подобно злому гению, с его светской кутерьмой будет всю жизнь манить и надолго не выпускать поэта из круговерти каналов и мостов. И только кончина на веки вечные вырвет его из ледяных объятий столицы.
Но пока с тихой грустью помечтаем вместе с Сашей:
Ты хочешь, милый друг, узнать
Мои мечты, желанья, цели
И тихий глас простой свирели
С улыбкой дружества внимать.
Но можно ль резвому поэту,
Невольнику мечты младой,
В картине быстрой и живой
Изобразить в порядке свету
Все то, что в юности златой
Воображение мне кажет?...
… Мое Захарове; оно
С заборами в реке волнистой,
С мостом и рощею тенистой
Зерцалом вод отражено.
На холме домик мой; с балкона
Могу сойти в веселый сад,
Где вместе Флора и Помона
Цветы с плодами мне дарят,
Где старых кленов темный ряд
Возносится до небосклона,
И глухо тополы шумят, —
Туда зарею поспешаю
С смиренным заступом в руках,
В лугах тропинку извиваю,
Тюльпан и розу поливаю —
И счастлив в утренних трудах;
Вот здесь под дубом наклоненным
С Горацием и Лафонтеном
В приятных погружен мечтах.
Вблизи ручей шумит и скачет,
И мчится в влажных берегах,
И светлый ток с досадой прячет
В соседних рощах и лугах.
Но вот уж полдень, — В светлой зале
Весельем круглый стол накрыт;
Хлеб-соль на чистом покрывале,
Дымятся щи, вино в бокале,
И щука в скатерти лежит.
Соседи шумною толпою
Взошли, прервали тишину,
Садятся; чаш внимаем звону:
Все хвалят Вакха и Помону
И с ними красную весну…
Вот кабинет уединенный,
Где я, Москвою утомленный,
Вдали обманчивых красот,
Вдали нахмуренных забот
И той волшебницы лукавой,
Которая весь мир вертит,
В трубу немолчную гремит,
И — помнится — зовется славой, —
Живу с природной простотой,
С философической забавой