Владимир Голубев – Александр Пушкин и Лев Толстой: поиск самобытной сказки (страница 2)
Исполнилось твое пророческое слово;
Наш старый стыд взглянул на бронзовый твой лик,
И легче дышится, и мы дерзаем снова
Всемирно возгласить: ты гений, ты велик!
Но, зритель ангелов, глас чистого, святого,
Свободы и любви живительный родник,
Заслыша нашу речь, наш вавилонский крик,
Что в них нашел бы ты заветного, родного?
На этом торжище, где гам и теснота,
Где здравый русский смысл примолк как сирота,
Всех громогласней тать, убийца и безбожник,
Кому печной горшок всех помыслов предел,
Кто плюет на алтарь, где твой огонь горел,
Толкать дерзая твой незыблемый треножник.
Понадобились речи весьма знаменитых И.С. Тургенева и Ф.М. Достоевского на открытии памятника на Тверском бульваре, чтобы продемонстрировать образованной публике его действительную роль в русской литературе, правда, не как сказочника, но об этом позже. А вот Лев Толстой, принципиально, остался в Ясной Поляне, проигнорировав приглашение на праздник русской литературы, об этом мы еще поговорим. Но присутствовали другие популярные литераторы того времени: А. Майков, Я. Полонский, А. Писемский, А. Островский.
Поэт Владислав Ходасевич, много сделавший во времена следующего отречения от Пушкина для сохранения памяти о поэте, назвал это время «первым затмением пушкинского солнца»…
***
Двадцатый век, особенно в преддверии столетия со дня гибели поэта, стальной рукой кремлевского горца превознес Пушкина-борца с царизмом на немеркнувший пантеон нашей национальной гордости. А уж после многие современные журналисты и публицисты соотносят Пушкина с мифическим Гомером, создателем «Илиады» и «Одиссеи», или с ролью И.В. Гете в Германии, а у французов — с В. Гюго, утверждая, что русский человек находит себя в пушкинских героях — нередко в идеальном облике. Бесспорно, на это есть основания, Пушкин, как цемент, уж извините за избитое сравнение, соединяет и скрепляет «русский мир», то есть русскоязычный мир, миллионы людей с похожими ценностями и общей культурой на нашей планете.
***
За последние 150 лет нашего гения растащили на цитаты, он свой, он наш, как говорится, «в доску», даже в бытовом обиходе. Пушкинские цитаты витают подле нас чуть ли не с самого появления на свет и так всю жизнь сопутствуют людям из самых разных социальных групп и профессий. У каждого из нас, будь то мальчишка или студент-филолог, профессор истории или философии, писателя, — у каждого свой Пушкин: кому-то интересны его сказки, кто-то наслаждается его лирикой или «Евгением Онегиным», отточенностью ясной мысли, высказанной в прозе. Свой-то свой до донышка, но на самом деле он до сих пор один-одинёхонек, как сфинкс, великий и противоречивый.
Может статься, что нам безмерно повезло и творчество Пушкина пришлось на время формирования зрелой отечественной культуры, когда определился ее литературный язык и с ним будущность литературы. Именно он мастерски, даже виртуозно завершил формирование русского литературного языка, начатое его предшественниками в XVIII веке. Как писал Тургенев, «ему (Александру Пушкину) одному пришлось исполнить две работы, в других странах разделенные целым столетием и более, а именно: установить язык и создать литературу».
***
Но вернемся к пушкинским сказкам, ради них мы открыли эту книгу. И вот вам для затравки цитата о них: «Не в пример хуже всего, что писано в сем роде Жуковским! » Вот так характеризует сказки Пушкина поэт Николай Языков, кстати, товарищ поэта и, как он сам себя величал, «поэт радости и хмеля» и «поэт разгула и свободы», кстати, всего на 10 лет переживший Пушкина. И сам Языков в 1835 г. иронизировал в своей «Сказке о пастухе и диком вепре» о тогдашней «сказочной» моде:
Дай напишу я сказку! Нынче мода
На этот род поэзии у нас.
И грех ли взять у своего народа
Полузабытый небольшой рассказ?
Нельзя ль его немного поисправить
И сделать ловким, милым; как-нибудь
Обстричь, переодеть, переобуть
И на Парнас торжественно поставить?
А так отзывается о пушкинских сказках, которые, напомню, поэт писал именно для светского, то есть образованного общества, напомню из «Руслана и Людмилы», строки из Посвящения милым дамам:
Для вас, души моей царицы,
Красавицы, для вас одних
Времен минувших небылицы,
В часы досугов золотых,
Под шепот старины болтливой,
Рукою верной я писал…
Писатель и мыслитель Николай Станкевич снисходительно говорит о цитируемой поэме и совсем пренебрежительно об остальных небылицах, сделанных в народном ключе: "Пушкин изобрёл этот ложный род, когда начал угасать поэтический огонь в душе его. Но первая его сказка в этом роде ещё имеет нечто поэтическое, другие же, в которых он стал просто рассказывать, не предаваясь никакому чувству, дрянь просто".
А вот еще критик, профессор Московского университета, филолог, этнограф Николай Надеждин: "Одна сухая мёртвая работа — старинная пыль, из которой с особенным попечением выведены искусные узоры!"
Так ли это? Конечно, нет, воскликнет любой, кто прочитал в детстве хотя бы «Золотую рыбку» или «Сказку о царе Салтане», но откуда взялись тогда такие претензии к автору… Будем разбираться вместе, помня подлинная культура народа живет, только ежечасно подпитываясь национальной памятью из родника традиции, как живое дерево день за днем берёт из почвы все, что ему потребно для благоденствия. В этом смысле творчество Пушкина, с которым наша культура уже более двух веков состоит не только в неразрывном родстве, но и в бесконечном диалоге, неизменно предстает в ней желанным собеседником и учителем.
***
Наше нынешнее общество в своей массе не выносит, когда о Пушкине говорят как о земном человеке, мужчине или супруге, со всеми минусами и плюсами, а тем более когда выясняются какие-то факты, как многим кажется, бесчестно покушающиеся на пьедестал гениального поэта. Хотя ныне сотни публикаций наполняют информационное пространство о неимоверных долгах (увы!) и увлечениях поэта, кстати, не только о женщинах, а о семейных неурядицах, картах и многом другом… Не станем подробно останавливаться на этом вопросе, потому что он требует отдельного разговора. Только заметим, что в наше время — «время войны с памятниками» на некогда едином культурном пространстве, наши противники из рукавов, словно карточные шулера, щедро извлекают те самые, часто не упоминаемые в учебниках и в просветительских программах, «неудобные» факты. Преподносят их в резко негативном ключе, естественно, все делается для очернения поэта и всей нашей культуры и народа, и люди, еще вчера лояльно настроенные, узнав о них, с легкостью, присущей игрушкам-перевертышам, меняют свой культурный код на противоположный. Как говаривал еще Аристотель две с половиной тысячи лет назад: от любви до ненависти один шаг, а от ненависти до любви — длинная дорога. Пример скорого развала СССР, дает нам наилучший образец, когда существенные части истории и культуры на протяжении многих лет, якобы из «благих побуждений», утаивались от общества. Оттого, некогда великая страна сложилась как карточный домик за смешные пять годков. Особенно нам надо помнить, что обратная дорога к любви длинна и, пожалуй, непредсказуема. Не будем повторять ошибки отцов и дедов и прятать голову в песок, подобно страусу.
***
«Жутко приближаться к Толстому — так он огромен и могуч; и в робком изумлении стоишь у подножия этой человеческой горы. Циклопическая постройка его духа подавляет исследователя».2 Писал литературовед Юрий Айхенвальд, и с ним трудно спорить, но, несмотря ни на что, рискнем сделать первый шаг.
Лев Толстой, в отличие от Пушкина, добился еще при жизни мирового признания как писатель-романист, да и прожил он долгую и насыщенную духовной борьбой и исканиями жизнь. Сочинитель несколько раз в жизни брался за перо, чтобы оставить человечеству сказочные тексты, много лет не жалел времени и сил на создание своей «Азбуки», книг для чтения. Мы тоже помним их в памяти не так ярко, как пушкинские, но все же всплывают «Три медведя» или его басня из Эзопа «Лгун», когда мальчик-пастушок не по делу кричал: «Помогите, волк! волк!». Эти замечательные тексты верой и правдой до сих пор служат малышам, только-только вступающим в жизнь.
При этом романист надолго затворился в любимой Ясной Поляне, фактически живя полубарской-полукрестьянской жизнью, в отличие от великосветского повесы Пушкина. Но не нам, жителям третьего тысячелетия, разбираться в малопонятных прихотях чужих судеб, мы лишь только остановимся на их сказочном наследии, каким оно видится нам через пелену времени в двадцать первом веке, кому из них что удалось и кто к чему стремился.
Да, время от времени мы будем вынуждены обмолвиться и порассуждать о личной жизни гениев, особенно об их детстве, но только в той части, что, как нам видится, напрямую касается их сказочного наследства и влияния на него. Ибо любой, самый заштатный автор-любитель, даже не желая, но все равно переносит в свои тексты то, что волнует или печалит лично его, свои надежды и грезы, слабости и страсти.
Часть 1 «… там на неведомых дорожках…»