Владимир Голубев – Александр Пушкин и Лев Толстой: поиск самобытной сказки (страница 1)
Владимир Голубев
Александр Пушкин и Лев Толстой: поиск самобытной сказки
Предисловие
Сказки! Сказки! Радостное слово, отправляющее нас в детство, к нашим мамам и папам, дедушкам и бабушкам. Нас до сих пор ошеломляет волшебство небылиц, они распахивают перед нами необъятный мир фантазии, куда погружаешься с головой и мечтаешь, как ребенок без конца выдумывать - придумывать. Как ни крути, но замерев от волнения, мы пылко желали, чтобы добро непременно одолело зло, а Колобок провёл Лисицу и дальше в путь пустился. Как нам мечталось наконец-то изловить в деревенском пруду не карася, а самую настоящую Золотую Рыбку, которая одарит нас чем-то небывалым. Мы жалели Марьюшку из сказки «Финист — Ясный сокол» и младшую дочку купца из «Аленького цветочка». Те небывальщины были нам необходимы как хлеб и молоко, как воздух и вода, да и сегодня корни фэнтези проросли из волшебной сказки.
Поныне встают перед нами те, во многом загадочные, образы из народного творчества – Машенька, избавившаяся от грозного медведя, или Баба-Яга – то приветливая к путникам, а то лукавая и опасная. «Сказка — великая духовная культура народа, которую мы собираем по крохам, и через сказку раскрывается перед нами тысячелетняя история народа», — говорил замечательный писатель и сказочник Алексей Толстой.
А сколько коробов незабываемых образов преподнесли детворе и взрослым писатели-сказочники, что без красок и мрамора, кирпичей и железа, одним пером возвели до небес свои волшебные города и веси? Начиная от городка в табакерке Владимира Одоевского до Солнечного города Николая Носова.
Вот о русских сказочниках и пойдет речь на этих страницах, правда, всего лишь о двух из великой когорты отечественных сказкотворцев.
***
Пушкин. Пуш-кин? Пушкин! Ничего себе… Толстой? Какой, Лев Николаевич? Да, тот самый. Толстой! Ты, видно, сошёл с ума! Как ни крути, но эти столь громогласные фамилии довлеют тяжким грузом над каждым автором, не только пишущим об Александре Сергеевиче или Льве Николаевиче, а порой просто упоминающих всуе наших национальных гениев. Ну еще вполне допустимо и даже заурядно, если настрочил дюжину страниц чего-то хвалебно-юбилейного, а вот если позволишь в чём-то усомниться, то, пожалуй, лучше не стоит рисковать, могут не так понять. Потому очерки о творчестве самого Пушкина и самого Толстого на благодатной сказочной ниве, которые вы держите в руках или видите на экране, не просто историко-литературные этюды и размышления современного автора-сказочника, а нечто большее – робкая попытка на пару шагов приблизиться к пониманию Пушкина-сказочника и Толстого-сказочника. В ходе размышлений, дорогие друзья, вы сами увидите, что автору удалось, а что нет. И хочется надеяться, что вдумчивый читатель по-иному посмотрит на такие вроде бы знакомые со школьной парты сказки-небылицы, и не только указанных авторов, но и самостоятельно продолжит путь в литературу и фольклор, а в конечном итоге - в творчество.
Сказки – всего лишь один из жанров в творчестве Пушкина и Толстого, и притом жанр не преобладающий. Однако для характеристики двух великих художников они имеют, несомненно, первостепенное значение. Мы не поймём двух выдающихся гениев, не вникнув в их сказочный код, в нем следы народной архаики, те самые сказочные архетипы, такие важные для нас. Но преклонение перед громкими именами, как мне видится, с которыми на своих устах мы являемся на свет Божий, сыграло злую шутку с национальными гениями, особенно с нашим великим поэтом, и в особенности в советское время. Поначалу они спускались к нам в детскую с неведомых небес, подобно неким божествам, и нам, еще совсем малышам, сообщали о них с придыханием, словно о самых любимых родственниках… но проходило время, мы росли и у нас появлялись вопросы. Забавные пушкинские сказки и «Евгений Онегин» проглочены, зачитаны вдоль и поперек, выучены наизусть отрывки. Толстовские «Лев и собачка», «Котенок» заставляли нас реветь, а когда нам мама читала «Три медведя», мы болели за девочку и злились на злых медведей. Но пора детства пролетела, и, отставив в сторону тарелку с манной кашей, мы, в конце концов, ушли в другие сферы, не связанные с литературой. Тем более «Время волшебников прошло. По всей вероятности, их никогда и не было на самом деле. Все это выдумки и сказки для совсем маленьких детей…», - говаривал Юрий Олеша.
Изредка, читателю в возрасте, или с появлением в семье собственной ребятни и внуков, на книжном развале кольнет прямо в сердце билибинское разноцветье с глянца обложек. Но в целом живем не по заветам философа Ивана Ильина, который говорил еще в далеком 1934 году: «Какая бы тень не набежала на вашу жизнь, — посетит ли вас тревога о судьбе России, придут ли к вам «мысли черные» о вашей личной судьбе или просто жизнь покажется «несносной раной», — вспомните о русской сказке и прислушайтесь к ее тихому, древнему, мудрому голосу». Скорее выходит по-другому, вот как описывает отношение к Пушкину и всей русской классике в советское время известный пушкинист Валентин Непомнящий: «В отношении к Пушкину, к русской классике тогда преобладало вежливое равнодушие, какое бывает у людей, прошедших через руки дурного преподавателя литературы. Пушкина «любили», потому что «его... полагается, что ли, любить», — так сказала милая и начитанная девушка, технолог на фабрике, где я в свое время выпускал многотиражку; его «любили», потому что «все-таки великий поэт!» — так ответил мне юный абитуриент на консультации в театральном училище имени Щукина»1. А что можно говорить о нынешних поколениях, часто даже не открывавших томик Пушкина, что уж там говорить о Толстом.
Зато ныне в рунете нет отбоя от разоблачителей поэта, заполняющих день и ночь окололитературное пространство стуком по клавишам. На великих именах легко сделать имя самому себе, запросто стать популярным, пускай и в узком кругу. Тем паче обывателя из покон веков интересовала жизнь ближнего и дальнего соседа, можно было чему-то поучиться или, наоборот, что-то осудить. Любопытство, как гласит народная мудрость, не порок. Стойкий интерес к частной жизни великих людей объясняется, наверное, бессознательным желанием узнать что-то новое, необычное и, в конце концов, посмотрев на чужие ошибки и просчеты, понять неделимость человеческого рода сверху донизу. Есть тут и пытливость ребенка, которому хочется постигнуть механизм поразительного успеха, да и порой, что уж там скрывать, неприкрытое желание «перемыть косточки» великим.
Но мы с вами «… пойдем другим путем», помнится, говорил один семнадцатилетний юноша. Вот и мы с вами на первых порах отправимся по литературным сказкам, вышедшим из-под пера наших маститых соотечественников, а к их биографиям вернемся лишь тогда, когда нам потребуется попробовать связать в один узел влияние жизненных обстоятельств с явившимися миру произведениями, удачными и не очень. Да, оказывается, такое случается у гениев. Попробуем понять, как они и из чего выработаны терпеливыми мастерами. Ведь бывало, в детстве и юности нас поражала легкость и совершенство строк Пушкина, их безупречность или стиль рассказов Толстого. Вот и попробуем увидеть, что там внутри этих шедевров, помните, когда-то, малышами, мы разбирали до последнего винтика машинку, чтобы из любопытства выяснить, как все устроено.
***
В России привыкли измерять любовь и верность к классикам юбилеями. А мы, когда отгремел очередной — 225 лет со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина, неспеша приступим к нашему разговору, отрешившись от дат и шаблонов. Пожалуй, с нескольких слов о его роли в русской культуре, что одной фразой выразил страстный и пылкий поэт и критик Аполлон Григорьев в далеком 1859 году, написав, что «… А Пушкин — наше все: Пушкин — представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что остается нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужим, с другими мирами. Пушкин — пока единственный полный очерк нашей народной личности, самородок…». Видимо, такое точное и ёмкое определение национального гения смог выразить только сумасбродный А. Григорьев, считавший, что поэты — «глашатаи великих истин и великих тайн жизни», и видел в Пушкине воплощение всего самобытного, особенного, что есть в русском народе, что отличает его сознание и даже образ жизни от представителей других миров. Но уже в 1837 году писатель и сказочник Владимир Одоевский, памятный массовому читателю как автор «Городка в табакерке», произнесёт не менее пафосные слова о погибшем на дуэли поэте — «Солнце нашей поэзии».
В течение нескольких десятилетий после смерти Пушкина многим современникам показалось, что историческая роль поэта исчерпана и его следует отнести к разряду завершенных — классических — явлений литературы, его, попросту говоря, позабыли, перевернув страницу. Потому первый пушкинский праздник в России, в честь 81-й годовщины дня рождения национального гения, был проведен, естественно, в Москве, на родине Пушкина, 6 июня 1880 года, фактически по новому стилю, так как, в связи со смертью императрицы Марии Александровны, намеченные торжества перенесли с 26 мая 1880 года. Афанасий Фет даже написал стихи «На 26 мая 1880 года. К памятнику Пушкина», правда, они не прозвучали на «фестивале», или, как еще называли те торжества, — «пушкинском празднике», ибо были направлены против современников, призывающих Русь к топору. Те фетовские строки, видимо, стоит полностью напомнить, для понимания той эпохи и места в ней поэта: