Владимир Ераносян – Фустанелла (страница 24)

Чудо произошло. Он нашел Катерину. И намеревался доставить ее на борт, к доку. Он донес ее, ослабевшую от потери крови, до мотоцикла, усадил в коляску и выжал сцепление.

Оставался час. Коля знал, что Троян ждет. Дополнительный снайпер в группе никогда не будет лишним, док ее залатает. Обязательно и бесповоротно. Такая боевая девушка не будет обузой в их группе. Катерина даст фору любому из них. Он убеждал себя, что им двигали не только личные мотивы, и он хотел убедить в этом Трояна. Он ведь сам говорил, что девушки-снайперы в Красной армии нарасхват! Ее нужно взять с собой. А как же иначе. Не оставлять же раненую в полном опасности чужом городе!

Николай мчался на всех парах в венецианскую гавань, ведь непогода на Крите случается редко и бывает кратковременной. Волны все еще били по валунам выстроенного параллельно берегу мола, но уже не сдвигали камни и не преодолевали высоты крепостной стены, а значит, катер способен идти в открытое море.

Они приближались. Катерина проваливалась в небытие уже на целые минуты, невыносимые долгие минуты… Неваляшка тормошил ее, будил, старался разговаривать с ней, одновременно следя за дорогой. Он отвлекался. В какой-то момент он понял, что свернул не на ту улочку, по которой они с группой добрались до причала в первый раз.

Впереди нарисовались очертания шлагбаума. Там стоял замерзший сгорбленный часовой, проклинающий весь белый свет за непогоду и за то, что именно ему выдалась очередь караула.

Николаос принял решение резко, на полной скорости объехать пост по обочине и выжал ручку на себя до предела.

Часовой задул в свой свисток, и из будки показался заспанный унтер-офицер с поднятым по тревоге нарядом. Скоро Неваляшка заметил погоню. Два мотоцикла преследовали его до самого причала.

Троян не мог усидеть в каюте. То и дело он выходил на палубу, невзирая на шквальный северный ветер. Он курил свои горькие на вкус русские папиросы и думал о Коле.

Годы, проведенные в Элладе, так и не приучили его к более душистому греческому табаку. «Не дери горло, командир, – советовал ему Неваляшка в Белых горах. – Попробуй греческого табачку. Конечно, не ксантский, но вот когда освободим Фракию и Восточную Македонию, тогда поймешь, что курить иногда как мед пить. Там табак первоклассный, лучший во всей Элладе!» Он вспоминал совет Неваляшки, его верного друга и лучшего его бойца, достав крайнюю папиросу из коробки. Тревога нарастала с каждой секундой. Подкурить последнюю папиросу он не успел – на причале появился мотоцикл. А за ним еще два.

Неваляшка не заехал бы в порт, если бы не случилось что-то непредвиденное. Он бы сбросил «цюндапп» в близлежащем переулке, а не здесь, у причала. Строчил пулемет. Сквозь туман Троян узнал по силуэту Неваляшку. Грек нес девушку.

Троян спрыгнул с борта навстречу своему бойцу. С трофейными противопехотными «колотушками» за поясом.

Неваляшка, оставивший мотоцикл метрах в ста от причальной стенки, бежал что было мочи, чтобы успеть к назначенному Трояном сроку. И он успел. Ровно три часа! Он вернулся вовремя. Вот катер, а вот и сам Троян. Иван Васильевич выдернул шнур за кольцо и метнул первую гранату в сторону преследователей. Затем вторую. На какое-то время стрельба прекратилась.

– Неси ее к катеру. Выходим в море! – командовал Троян. – Я прикрою.

Спустя мгновение все были на борту. Хозяин баркаса сбрасывал канаты с кнехта. Парни уже отталкивались от причала, чтобы ускорить ход. Троян перемахнул через леер и рухнул на корму. В катер уже стреляли и патрульные с мола. Включился прожектор на маяке.

Неваляшка улыбался.

– Она уже внизу. В трюме. В безопасности. Док колдует.

– А ты чего не лезешь в люк? – недоумевал Троян. – Они ведут прицельный огонь. Пригнись, идиот!

Сам Троян, мужик не робкого десятка, пригнулся и искал укрытия, а Неваляшка стоял как памятник.

– Я все, Иван Васильевич, прости… Принимай Катюню вместо Коли снайпером.

Вымолвив последние свои слова на грешной земле, Неваляшка упал прямо на руки командира. Изо рта хлынула кровь.

В открытом море уже через час установился почти идеальный штиль. Как же капризен бывает Крит. Как непостоянна удача.

Николаоса Романополуса похоронили в море, обернув тело солдатской шинелью. В Пирее хоронить бойца не представлялось возможным. Таковой стала участь грека, которому не подфартило на чужбине, но повезло сложить голову на земле Эллады за ее свободу и спасая свою любовь.

Когда Катерина пришла в себя, катер уже подходил к Пирею. От него 15 километров до Афин. Потом предстоял путь до восставшей Фессалии.

Она спросила про Николаоса и, услышав ответ, горько зарыдала.

– Не плачь, боевая подруга. Сделай месть смыслом жизни. Так будет проще. – Эти слова Трояна не успокоили Катерину. Лишь напомнили о том решении, которое она давно для себя определила.

Разве можно забыть о тех, кого любишь. Она потеряла всех. Всех до единого. Всех, кроме ласточки с рыжим пушком. Дождется ли этот беззащитный комочек мамы? Бог ведь видит, он не оставит малышку без своей опеки? Он ведь закроет крошку крылом ангела и не допустит беды?

Тетка Зоя надежная, она не подведет. Катерина мечтала о том благодатном времени, когда она вернется в освобожденный от фашистов Ретимно и увидит свою дочь…

Глава 21. Бег

«Почему я все еще жив, зачем я остался?» – Из стопы сочилась кровь, но Адонис старался ее не замечать, терзая себя одним-единственным вопросом.

Он перебинтовал босые обугленные от ожогов ноги еще туже и затянул лоскуты фустанеллы, заменившие ему и бинт, и обувь, ремнями от амуниции.

Он мог идти. С трудом. Испытывая неимоверную боль. Гвоздь оказался толстым и ржавым. Рану следовало обработать дезинфицирующим раствором как можно скорее. Он понимал это, но шел в сторону моря, растерянный и исступленный.

Море бушевало, пенилось и вставало дыбом, словно протестуя. «Но почему так запоздало? – спорил с небесами бывший эвзон. – Почему ливень не разразился, когда Шуберт приказал сжечь дома? Почему я такой трус и не выстрелил в него или в того негодяя, что насиловал юную девушку?»

Перед глазами вновь промелькнули пережитые картины насилия, учиненного карателями в деревне, объявленной вне закона за связь с партизанами.

Та девушка… Она ведь ни в чем не виновата! Ей не исполнилось и семнадцати. Скорее всего, доносчик оклеветал ее семью, чтобы надругаться над ней. Однако за него это сделал подонок с садистскими наклонностями Дионис, подручный Шуберта.

Адонис все видел: разорванную в клочья рубаху, ужас в глазах жертвы, животную страсть негодяя… Почему прошел мимо преступления? Как посмел впасть в ступор, не отреагировать на беззаконие? Почему не извлек из глубин своей растоптанной чести остатки достоинства? Отчего не вскинул карабин в сторону негодяев? Не защитил ни молодую девушку, ни женщину, отважившуюся возразить главарю шайки убийц? Он не прикончил одного, пока тот не обесчестил деву, а другого – до того, как тот выстрелил в чью-то мать, возможно, в мать извлеченного из-под завала мальчугана…

Почему он смалодушничал точно так же, как тогда в монастыре, когда расстрелял отца Георгиоса? Неужели он был таким всегда?! Всегда оставался трусливым и гадким человеком, трясущимся лишь за свою шкуру?..

Адонис казнил себя за трусость снова и снова. За то, что не преградил путь подонкам, не остановил Шуберта, испугавшись за свою никчемную и гнусную жизнь, противную самому…

Но как же так? Ведь он хотел убить самого себя. И он бы сделал это без малейшего сожаления из ненависти к собственной персоне, если бы не тот мальчик, нуждавшийся в помощи. И все-таки почему он не направил ствол своего карабина на Шуберта? Почему не избавил этот мир от истинного злодея? Не находя логики в своих решениях, не обнаружив объяснения своим действиям, а вернее, бездействию, Адонис брел в неизвестном направлении. Ответы ускользали, как строптивые волны.

Ему вдруг послышалось, что море зовет его к себе, так же как огонь звал его в деревне. Но что-то сдерживало его от повторной попытки наложить на себя руки. Он думал теперь не о сведении счетов с жизнью, а о двугорбой горе.

Найдет ли мальчик дорогу к монастырю в этой кромешной тьме? Может, стоит пойти за ним? Это налево…

В соленой воде ноги сперва не чувствовали боли. Он отключил мозг. Сначала он шел, выворачивая стопы в одну сторону, потом в другую. Боль вернулась и нарастала, особенно когда песок становился галькой, а потом остроконечными камнями.

Он перешел на бег. И бежал все быстрее. Еще быстрее. Он падал, но вставал. В какой-то момент он потерял ремни, опоясывающие щиколотки. Лоскуты фустанеллы поглотило море.

Теперь он бежал босой, стирая обгоревшие стопы, как когда-то легендарный Фидиппид, преодолевший по горным дорогам 1240 стадиев, стер свои сандалии и разбил в кровь ноги, чтобы попасть в Спарту и попросить от имени афинян помощи. А после сражения истребовал себе почетное право глашатая и добежал от Марафона до Афин, чтобы возвестить о грандиозной победе над персами и пасть замертво.

1240 стадий – это почти 240 километров! Вот когда жили герои! Не трусы, как он, бегущий в никуда. От самого себя. По берегу. Из мрака в пустоту и обратно!

Так он пробежал несколько километров. Потом развернулся в другую сторону и побежал направо…