Владимир Ераносян – Фустанелла (страница 26)

Иногда он оборачивался, вилял, чтобы увернуться от попадания огрызком, картофелиной или камнем. Правда, на сей раз никто не бежал за ним. Пацанов сильно испугал визит главного на острове карателя, и они все как один решили до поры до времени не высовывать на улицу носа. Бежал только он, если так можно выразиться, имея в виду калеку. Убегал он или куда-то торопился – на этот вопрос, возможно, не ответил бы и сам бегущий.

Не меньше спешил и Шуберт. Ровно в три часа дня в комендатуре, где вместо штандарта со свастикой на древке уже развевался полосатый флаг Британии, должен был появиться влиятельный англичанин, которому нужно во что бы то ни стало понравиться, доказать свою лояльность, а главное, полезность в деле борьбы с горцами.

Агент английской разведки Браун захотел проверить хваленое карательное подразделение в деле, выдав Шуберту примитивную карту ущелья, нарисованную каким-то очень щепетильным и внимательным к деталям, но при этом не соблюдающим масштаб неизвестным топографом.

Партизан Лефтериса зажмут в капкан. С юга – английские десантники, а с севера – оставшиеся части вермахта и его люди.

Англичане циничны… Они как немцы. Так думал Петрос, уверенный, что настал момент снова стать греком. Вернее – называть себя так, ибо истинный эллин всегда сражается на стороне Эллады.

Бежать уже было поздно. Сподручнее – убедить этого Брауна в своей незаменимости. Быть может, получится справить годные документы и покинуть с ними опостылевший остров, выкупить свою свободу рвением. На худой конец – откупиться конфискованным у зажиточных греков добром и сбережениями, накопленными грабежами монастырей и не успевших эмигрировать в Северную Африку островных евреев, которые уже никогда не смогут дать показания.

Ради своей безопасности Петрос мог расстаться с чем угодно, даже с тем, что ему не принадлежало. Пожертвовать любой чужой жизнью, да хоть поделиться своей любовницей… Хотя, пожалуй, с этим он уже опоздал. Мелания пересела в джип «Виллис» сэра Тома, как только поняла, что власть на острове переменилась.

Перед встречей с этим важным человеком следовало убрать портрет Адольфа Гитлера, прибитый над рабочим столом в его кабинете в начале войны, заменив его на предусмотрительно добытую у портовых докеров в Ханье фотокарточку Черчилля в позолоченной рамке…

Глава 22. Черчилль

Он мечтал о времени, когда сможет просто сесть в кресло, взять несколько листков писчей бумаги и ручку, изобретенную Джорджем Паркером, и долго писать в уединении свою новую книгу.

Возможно, именно литература – его главное призвание в этом мире. Его очередной роман обязательно станет бестселлером! И вовсе не потому, что он добился популярности как политик.

Достоинства книги – в поучительном тексте и легком слове, в возможности равняться на героев, сопереживать праведникам и мысленно побеждать вместе с ними злодеев.

Не лучше ли спрятаться от суеты в своей студии в Чартуэлле в графстве Кент? И заняться там еще более любимым делом – живописью.

Поставить мольберт, растянуть холст, подготовить кисти и запечатлеть, наконец, этот прекрасный пруд с золотыми рыбками, окруженный зарослями бамбука, кизильником и бесчисленными кустами гортензии… А заодно потрогать эти плюшевые бутоны и наблюдать часами за плесканием рыбок.

А после окончания этого занимательного процесса разобрать фотокарточки и сделать набросок живописного клифа или зловещего утеса Бичи-Хэд в Южной Англии… Мыс называют последним пристанищем самоубийц. Скала возвысилась над облаками и не дает подошедшим к крайней черте разглядеть надежду в маленьком маяке, торчащем из моря.

С каким удовольствием он не спеша раскрашивал бы эту меловую глыбу! Оживил бы красками и несгибаемый маяк, несущий свою полезную службу вопреки свирепым волнам, что разбивались о неприступные бастионы скал. Маячок – бесславный трудяга, стоящий между скалами и стихией, предвещал опасность и спасал рыбаков. Но разве он в силах остановить тех, кто подходит к утесу Бичи-Хэд не со стороны моря? Человек, потерявший надежду, взбирается на эту высоту совсем для другого…

Кто же может сделать мазки превосходнее, чем Создатель? Но коли Он Сам поделился своим исконным правом творить прекрасное с человеком, значит – нужно пытаться. Хотя, конечно, вместе с правом делать добро человек обрел бремя выбора, обратная сторона которого будет всегда окрашена в черный цвет войны и лишений.

Какая же зависть пробирала Уинстона, когда он наблюдал богемную неторопливую жизнь художников и поэтов, что слоняются без дела в квартале Сохо в лондонском Вест-Энде.

Но пока из приятностей жизни ему была доступна лишь кубинская сигара, к которой он пристрастился в своей первой командировке в качестве военного корреспондента «Дэйли График» в Латинскую Америку. Тогда он был всего лишь необстрелянным юнцом, ищущим приключений и славы.

Время прошло, вместе с ним ушли молодость и иллюзии. Вместо них появились тучность, цинизм, скептицизм и нерасторопность. Правда, остались мечты. Но они тоже ленились в обрюзгшем теле.

Теперь он являлся всесильным премьер-министром Великобритании сэром Уинстоном Черчиллем, одним из трех лидеров «Большой тройки», которая год назад, в последних числах осени 1943 года, встретилась в Тегеране, чтобы поставить все точки над «i» в вопросах послевоенного переустройства мира.

После битвы на Курской дуге стало окончательно понятно, что Германия обречена на поражение. Теперь нужно было решать, на сколько частей ее расчленить после капитуляции рейха и как разделить Европу на зоны влияния.

Растущие аппетиты Сталина Черчилль не мог умерить в одиночку, Рузвельт был в этом деле не совсем надежным помощником. Президент США не очень-то чтил монархические формы правления и полагал, что с колониальной гегемонией Великобритании в разных частях света настала пора заканчивать. Он, конечно, не пытался насолить Черчиллю, но частенько высказывал особую позицию богатеющих на военных поставках Штатов, а иногда просто вставал на сторону «Усатого» наперекор английскому премьеру.

После нескольких заявлений Рузвельта, которые не понравились Черчиллю, английский премьер избрал иную тактику разговора с русскими, посчитав, что лучше договариваться напрямую. Он захотел подружиться со Сталиным.

Как бы нелепо ни прозвучало это смелое заявление применительно к сильным мира сего, попытка Уинстона Черчилля завоевать доверие своего союзника выглядела именно так.

Стать другом подозрительного Кобы? Именно. Это не получалось даже у ближайшего окружения Иосифа Виссарионовича. Но Черчилль захотел попробовать, и он знал, что только личный контакт способствует зарождению настоящей симпатии.

В 1942 году положение на Восточном фронте считалось катастрофическим и никто не верил, что русским удастся оправиться от таких ударов и удержать Кавказ. Гитлеровские армии стояли под Сталинградом, но Черчилль именно в это время отважился на перелет в Москву для встречи со Сталиным. Это ли не поступок человека, который ничего не боялся? Или все же политика, желающего показать свое бесстрашие?.. Как тогда в молодости, в Южной Африке, когда он совершил побег из бурского плена.

Им обоим было далеко за шестьдесят. Они многое повидали. И никому не верили. Однако именно это патологическое недоверие могло сблизить двух ярых представителей непримиримых классов. Черчилль не обманывался на счет классовых противоречий, он понимал их природу, однако знал он и то, что, когда речь идет о выживании нации, вся эта классовая чехарда отходит на второй план.

Сталин оказался крепким орешком. Он даже не явился на аэродром, чтобы лично встретить прилетевшего на бомбардировщике «ланкастер» из Тегерана с остановками на Гибралтаре и в Каире премьера Великобритании. По протоколу отдувался Молотов, что не соответствовало уровню гостя.

Черчилль проглотил обиду. Он твердо решил, что амбиции не помогут в деле налаживания отношений с самым амбициозным человеком на земле. Англия так же находилась в тяжелейших условиях континентальной блокады. И помочь его стране мог только воюющий Сталин.

Бомбежки люфтваффе городов Англии уже не были столь интенсивными, но продовольствия систематически не хватало – немцы топили транспорты все эффективнее. До войны на каждый фунт мяса или зерна, произведенного в Великобритании, два фунта ввозилось на остров из зарубежных стран. В основном морем или планерами из Европы. Теперь такая доставка казалась почти немыслимой. Океан и проливы кишели подводными лодками, а в небе шныряли «мессершмитты»…

Нужно было обеспечить людей едой: рабочих на военных заводах – элементарным пропитанием, от них зависело производство новых самолетов, танков, орудий, снарядов; детей и матерей – бесперебойным поступлением молока и хлеба. Для этого нужно было в короткие сроки совершить невозможное, используя каждый акр небольшой территории острова – осушать болота, распахивать непригодные холмы, вырубать леса, даже парки в поместьях богатеев. Ввели карточки для бедняков. Состоятельным сословиям установили в ресторанах лимит по счету в пять шиллингов, чтобы не объедали тех, для кого и шиллинг – неподъемная сумма. Но и этих мер было недостаточно.

Голод господствовал, особенно в городах. И важно было не допустить социального напряжения. Это было еще одной немаловажной причиной необходимости вести дела с большевистской Россией, терпеть грубияна, человека плебейского происхождения, малограмотного и неотесанного, при этом весьма хитрого и не в меру коварного. Того самого, что еще совсем недавно «дружил» с Гитлером. Хотя… В 1938 году Англия в Мюнхене поступила не лучше, объявив о вечном мире с Германией.