Владимир Ераносян – Фустанелла (страница 27)

…Черчилль всячески показывал вождю, что воспринимает его не просто равным себе, он зачастую заискивал перед Сталиным, когда этого требовали обстоятельства.

Он нес это бремя, ненавидя себя, но успокаивая, что действует не в своих корыстных интересах, а для блага Короны. Ради блага Англии Черчилль готов был на многое, хотя мотивацией его, безусловно всегда оставалась его личная роль в спасении Британии от врагов. Ведь любой эгоист предпочитает творить благо во имя великой цели, признавая лишь свое право творить такое благо.

Зачастую приходилось пропускать мимо ушей грубости Сталина, его колкие вопросы насчет открытия Второго фронта. Однако, будучи уважающим себя человеком, на некоторые слова, казавшиеся Черчиллю оскорбительными, он все же реагировал бурно, что, как ни странно, понравилось вождю.

– Вы что, боитесь немцев? – перевели Черчиллю вопрос вождя.

– А не они ли испугались нас, не решившись высадиться на острове? – парировал Черчилль.

– Я до сих пор не могу понять, почему Гитлер развернул свои полчища на нас, – признался Сталин. – Мы полагали, что в его планах именно ослабленная Англия, не способная воевать в одиночку.

– Мы воюем с ним с 1939 года, – напомнил премьер.

– Не смешите меня. Война здесь. Настоящая война. Что касается вас, то вы просто откупаетесь этим ленд-лизом. Хотите выиграть войну чужими руками. Но знайте – нельзя победить в войне не сражаясь…

– Мы воюем вместе и победим режим Гитлера, не оставив на нем камня на камне только общими усилиями. Преуменьшать нашу роль не стоит. Мы с Рузвельтом сделаем все возможное, чтобы приблизить конец этого зарвавшегося ефрейтора.

– Да-да, с Рузвельтом. Его представитель Гарриман так и сказал, что все, о чем вы договоритесь со мной, Рузвельт поддержит. Он вам доверяет. Вы обаяли Америку. Наверное, и мне придется поддаться вашим чарам, сэр Черчилль. – Сталин улыбнулся, прищурившись и закрутив правый ус.

Он пригласил гостя на ужин, на котором проявил то ли показную, то ли фактическую неумеренность в вине. Главным яством на столе вождя был молочный поросенок.

Глядя на основное блюдо, Черчилль вспомнил один случай из жизни. Где-то полгода назад, в самый голодный период, ему на ужин подали приготовленный в духовке окорок. Кусок туши привез в своем кейсе в качестве презента один учтивый американец, курирующий поставки продовольствия по ленд-лизу. В то время еда считалась лучшим подарком, а янки как никто обладали информацией об истинном положении дел на острове. Черчилль тогда съел окорок с великим наслаждением, но ночью он долго не мог заснуть.

Он смотрел сквозь решетчатое окно на вымерший Лондон, вынужденный затянуть пояса и засыпать натощак в кромешной тьме вследствие приказа о затемнении – лучшем способе укрыться от ночных бомбежек, и его терзала совесть.

Оттого он и отказался от угощения после переговоров, ограничившись кофе и сигарой. Сталин съел поросенка сам, подразумевая и намекая, что подобно хрустящей свинине способен проглотить и самого Черчилля, если тот вздумает играть с Россией в те же игры, что Чемберлен в 1938-м… Сталин вообще любил делать намеки, имел пристрастие к розыгрышам, загадыванию ребусов. Посла США Гарримана вообще заставил посмотреть в кремлевском кинозале фильм «Волга, Волга!», а затем передал копию фильма Рузвельту. Американский президент понял смысл этого подарка только после того, как ему перевели текст одной из песен фильма: «Америка России подарила пароход: с носа пар, колеса сзади и ужасно тихий ход»…

В свою очередь Уинстон, наблюдая за выражением лица, жестами и манерой держаться своего высокопоставленного визави, вспоминал уроки фехтования в колледже Харроу, а в юности он прослыл великолепным рапиристом.

Ты можешь отходить и пятиться сколько угодно долго, выматывая противника. Но ты обязан помнить, что для победы нужно улучить выгодное мгновение и сделать стремительный выпад в самый неожиданный момент, сразу же отскочив на безопасное расстояние.

Раненый соперник опаснее едва вступившего в поединок. Сейчас они были слишком близко. Расстояние между двумя противоположными системами сократилось донельзя. Невероятная цепь обстоятельств сделала соперников союзниками, но такое положение вещей не могло длиться вечно. Так что Черчилль помнил об уроках фехтования и предстоящем выпаде, время для которого обязательно настанет.

Но пока, до победы над Гитлером, каждый играл свою роль, иногда вживаясь в нее так, что лицедейство с естеством сливались воедино.

Заложенные первым визитом Черчилля в Москву семена доверия дали ожидаемые всходы. Когда Черчилль явился в столицу России повторно, в октябре 1944 года, Сталин пребывал совсем в ином расположении духа. Второй фронт в Европе существовал, союзники отвоевали Париж и со своих плацдармов оттеснили немцев до укреплений «линии Зигфрида»[18].

Настал момент делить Европу. Для Черчилля самым лакомым куском этого пирога, безусловно, являлась Греция…

– Ну вот, вы снова здесь, господин премьер-министр, – поприветствовал его и сопровождающую Черчилля делегацию Сталин. – А вот Рузвельт по-прежнему меня игнорирует. За него вновь отдуваются Гопкинс и Гарриман.

На сей раз отношение Сталина к Черчиллю было подчеркнуто вежливым и миролюбивым. Исчезла язвительность. Вождь много улыбался и постоянно шутил, передавая хорошее настроение гостям.

– Раз уж нашу «большую тройку» сравнивают со Святой Троицей, то вы, мой дорогой друг, по праву являетесь в ней Святым духом. Вы больше всех летаете. Надеюсь, мы все же соберемся все вместе, чтобы все обсудить. Особенно вопросы, касающиеся Польши и Греции…

– Это те самые проблемы, ради которых я здесь, – согласился Черчилль.

Добрые вести с фронтов и небольшой разлад у союзников веселили Сталина. Гарриман больше не утверждал, что Рузвельт будет согласен с любыми решениями, достигнутыми между Россией и Великобританией, и передал через своего ближайшего помощника Гарри Гопкинса послание президента, который недвусмысленно заявлял, что все основные решения могут быть достигнуты только при его личном присутствии после окончания выборов в США.

Великобритания, обескровленная и утомленная войной, не обладала ни такими территориями, ни такими ресурсами, как Советский Союз, в том числе мобилизационными. Для восстановления ей требовалось огромное время. Американские дельцы понимали это не хуже Сталина. Вождь позволил себе даже подзадорить Черчилля, пожав Гарриману ладонь за спиной у английского премьера. Специально, чтобы Черчилль заметил…

Только уступка гарантировала положительный для Черчилля исход встречи. Уступка, а за ней выпад. Как в поединке на рапирах.

Таким козырем в рукаве были поляки. Черчилль решил пренебречь их национальными территориями, амбициями правительства в изгнании, стоящего на лондонском довольствии, планами возродить великую Польшу. Когда Сталину преподнесли магнитофонную запись разговора Черчилля с поляками, он прослушал ее несколько раз:

– Вы кто такие? Что вы можете? Завоевать Россию? Вы отдаете себе отчет в том, с кем вы спорите? Вы не получите обратно ни Вильно, ни Западную Белароссию, ни украинские территории. Это решенный вопрос. Ваша граница на востоке – линия Керзона. Скажите спасибо! И молите Бога, чтобы Сталин согласился на компенсацию этих земель за счет Германии! Точка. Не согласны?! Тогда я умываю руки! Варитесь сами в своем соку и своих несбыточных грезах. Меня больше не интересует польский вопрос!

Поляки, базирующиеся в Англии, артачились. Похоже, они не понимали, что у Сталина уже были свои поляки, которых на советских штыках готовы были внести в Варшаву.

К концу переговоров Сталин смягчился по отношению к Черчиллю настолько, что выразил готовность обсудить дела быстро, чтобы приступить к поистине дружескому застолью.

Черчилль догадался, что момент настал. Нет, не для смертельного укола. Но для отличного блока шпагой. Он начертал карандашом на листке названия балканских стран, поставив напротив каждой проценты влияния, на которые могут рассчитывать великие державы.

Напротив Румынии и Болгарии, где уже находились советские войска, Черчилль поставил соответственно 90 и 75 процентов для России, определив влияние Британии на эти страны как мизерное. Югославию и Венгрию он поделил пополам. Но напротив Греции он вывел 90 процентов для себя. Сталин улыбнулся, покрутил листок у себя под носом, взял синий карандаш и поставил на листке галочку, бросив его на стол. Вождю понравилось, что на листочке ни под каким видом не значилась Польша. Обмен состоялся.

– Джентльменское соглашение достигнуто! – с облегчением вздохнул Черчилль. – Мы решили вопросы, имеющие жизненно важное значение для всего человечества, экспромтом, всего за несколько минут. Потомкам это покажется циничным. Предлагаю сжечь бумажку.

– Нет, оставьте ее себе, – буркнул Сталин и позвал на обед. На сей раз Черчилль ел с удовольствием. Аппетит оказался зверским. На десерт подали пирог с черникой. И разделили его на смачные дольки. Черчилль проглотил одну из них под одобрительный смешок Сталина и запил крепким грузинским чаем.

Закурив сигару на борту самолета, Уинстон Черчилль с удовлетворением отметил, что Сталин на сей раз соизволил явиться на аэродром лично, чтобы проводить своего британского коллегу.