Владимир Дроздовский – Правдивая ложь (страница 7)

В этот момент к ним подошел бармен с подносом в руках и поставил чашки кофе на стол.

– Ваш кофе.

– Благодарю – ответил ему Портной и бармен, не дождавшись чаевых, молча удалился.

– Ну чем порадуешь, Виктор Сергеевич? – Спросил того Евгений Сидоренко и пригубил свой кофе из чашки. – М-м-м… неплохо, весьма неплохо для подобной забегаловки.

– А порадовать мне тебя особо нечем, Евгений Устинович. Не нашли мы этих парней. Свидетелей нет, никто из местных ничего не видел и ничего не слышал. А твой сын их опознать не сможет, сам понимаешь. Так что висяк, Женя…

– Как это висяк! – Хлопнув по столу ладонью, вскрикнул Сидоренко. – Я тебе мент за что деньги плачу? За висяки?

– Ну, во-первых, не мент, а товарищ майор, так что, попрошу без оскорблений, я при исполнении. А во-вторых, ты не мне, не платишь и я на тебя не работаю. Разовые подачки не в счет. Поэтому…

– Ладно, ладно! Извини, погорячился, – подняв обе ладони вверх, произнес бизнесмен. – Сам понимаешь, в каком я сейчас положении. – Сидоренко залпом выпил остатки кофе и продолжил: «У меня сын уже месяц в больнице лежит, весь переломанный. Скорее всего до осени как минимум будет там находиться … а эти ублюдки на свободе разгуливают…».

Он резко встал, подошел к барной стойке и попросил у бармена налить ему стакан виски. Тот молча выполнил просьбу капризного клиента. Расплатившись, Сидоренко оставил тому щедрые чаевые и вернулся обратно за столик к Портному с полным стаканом виски, без тоника. Поставив стакан на стол, тяжело вздохнул.

– Евгений Устинович, я понимаю твое горе, но и ты меня пойми. Сейчас времена сам знаешь какие, – продолжил майор, допивая свой кофе. – Мы по уши в этих делах. Преступность с каждым днём растет все больше. А этой шпаны везде полно. Найти их без свидетелей не реально. Даже если бы твой сын не потерял память и смог бы их опознать, то где искать то? Город большой, сам понимаешь… Ты поспрашивай среди блатных, у тебя же там связи. Может кто и подсобит.

– Ну связи – это громко сказано. Я им не ровня, – ответил тому Сидоренко и пригубил свой виски. – Просто плачу дань за крышу и на том спасибо, что не трогают. Просить их о чем-то не планировал. Потом вечным должником останусь. Нет уж, увольте! – сдавленно произнес Сидоренко и сделал еще один глоток виски. – Ух-х-х! Хорош вискарик! Надо будет купить бутылку здесь.

– Как там твой сын то? Что говорят эскулапы? – Спросил Портной, закурив. Он достал из своей сумки пачку Мальборо и чиркнув зажигалкой, глубоко затянулся, выпуская сизый дым из ноздрей. Сидоренко, глядя на него, только позавидовал майору. Ему врачи запретили курить, хотя иногда он позволял себе сигаретку другую, в тайне от жены.

– Да что говорят… говорят, что повезло парню, что жив остался. Если бы утром не нашли и не вызвали скорую, то мог бы и умереть… – произнес бизнесмен и допил свой виски.

– Да уж… скверная история… А какой прогноз вообще? Оклемается?

– Ну ты помнишь, что у него сильное сотрясение головного мозга. В придачу к этому: сломанный нос, парочка выбитых зубов, трещины в ребрах, многочисленные синяки и ссадины и… сильный ушиб печени. Вот как раз она меня больше всего и беспокоит. Как бы не пришлось пересаживать, – с тоской произнес Сидоренко, глубоко вздохнул и продолжил: «А что касается головы, то слава богу, что потеря памяти оказалась локальной. Он только забыл этот паршивый вечер, а все остальное вроде как помнит…»

– Ну я желаю скорейшего выздоровления твоему парню. А со своей стороны приложу все усилия, чтобы, все-таки попытаться найти этих отморозков. Я бы их собственноручно отстреливал, да закон не велит. Увы. – Докурив очередную сигарету, произнес следователь петроградского отделения милиции, который недавно был повышен не только в звании, но и в должности и дорос до старшего следователя.

Разговор этот состоялся в середине августа, спустя почти месяц после той злополучной ночи на Малом проспекте Васильевского острова. Вскоре дело о нападении на Григория Сидоренко было благополучно заброшено и так и осталось нераскрытым. Сам Григорий был выписан из Мариинской больницы в конце сентября. Из академии художеств ему пришлось уйти по состоянию здоровья, ему поставили 3 группу инвалидности. До конца жизни он остался хромым и его постоянно мучали сильные головные боли, а по ночам часто снились кошмары…

Глава 8. Тихая гавань. Часть 1

В то время как Григорий Сидоренко отлеживался в больнице после избиения хулиганами, его бывшая девушка уже месяц как находилась дома. Отец Анны Брум забрал ее документы из академии художеств имени Ильи Репина, решив, что его дочери дома будет лучше. Благо, она к этому времени отучилась уже почти 3 года из четырех положенных. Успеваемость у нее была отличная, поэтому проблем с «окончанием» учебы в академии не должно было возникнуть. Аристарх Эммануилович договорился с ректором что через год просто заберет диплом дочери из учебного учреждения. Тот согласился в обмен на условие, что Брум больше никаких претензий ни к Сидоренко, ни к самой академии иметь не будет. На том и порешили.

Дело в том, что ни о каком дистанционном обучении Анны и речи быть не могло. Психологическое состояние девушки после попытки суицида и выписки из Боткинской больницы было далеким от нормы, поэтому ее родители на семейном совете решили, что ей не стоит в ближайшем будущем общаться со своими однокурсниками.

Никакого уголовного преследования в отношении Григория Сидоренко, как и предсказывал следователь, естественно не появилось. Это дело просто замяли. Но на этот раз по вполне объективной причине. Григорий Сидоренко находился в тяжёлом физическом состоянии. Официальная версия произошедшего с Анной Брум – тяжелое пищевое отравление. Ни о какой попытке самоубийства в академии художеств никто кроме ректора (он за кругленькую сумму пообещал молчать) так и не узнал.

Ну, а к началу нового учебного года все студенты и преподаватели и вовсе «забыли» о существовании Анны Брум. Кроме ее единственной подруги Ольги Ивановой, которая стала свидетельницей того страшного скандала. Правда, увидела она Анну за все лето всего несколько раз. Спасибо за это можно сказать ее отцу, Аристарху Эммануиловичу, который строго охранял покой и душевное равновесие своей дочери.

Сама Анна после всего произошедшего с ней, снова закрылась в себе и стала еще более замкнутой, чем прежде. Можно было с трудом узнать в этой бледной, похудевшей и осунувшейся девушке, ту озорницу, которая несколько месяцев назад так громко хохотала над папиными шутками, что стекла в окнах квартиры дрожали и в целом была очень веселой и жизнерадостной.

Теперь девушка практически все свободное время проводила в своей комнате, даже принимала пищу. Не сойти окончательно с ума Анне помогло ее творчество. Она не забросила живопись, правда ее нынешние картины теперь в пору было вешать где-нибудь на погосте или в сумасшедшем доме. На смену ярким и солнечным пейзажам гор, лесов, полей и озер, пришли мрачные и темные, дремучие чащи с топкими болотами и всякой нечистью, с которой не один нормальный человек встретиться не захотел бы никогда.

То, что их дочь больше не предпринимала никаких попыток совершить повторное самоубийство, Аристарха Эммануиловича и Елену Владимировну крайне обнадеживало, тем не менее ее «новое» творчество не могло их не беспокоить. Отец уже не раз вспоминал злополучные слова следователя Виктора Портного о том, что его дочь не совсем здорова. Он и сам прекрасно понимал, что она особенная, но не ожидал, что разрыв с молодым человеком станет настолько мощным и разрушительным для нее триггером. Теперь же он смог наглядно убедиться в этом.

– …Знаешь, дорогая, ты только не обижайся… но у меня порой складывается такое ощущение, что тот следователь был прав на счет нашей дочери…

– Что ты имеешь ввиду, Аристарх?

– Ну помнишь, я тебе рассказывал, как побывал у него тогда на приеме? Как он недвусмысленно дал мне понять, что «мол Анна ваша не вполне здорова…»

– Т-а-а-ак .... Помню, ну и что? – Спросила Елена Владимировна и напряглась.

– А то, что сейчас я уже почти согласен с этим следаком.

– Аристарх! Ты тоже хочешь сказать, что наша Анечка… сум-м-ма …масшедшая? – Прорыдав, спросила Елена Владимировна.

– Ну-ну… не горячись, милая …я не это имел ввиду… – ответил жене мужчина и обнял ее крепко. – Но то, что с ней что-то произошло после того рокового дня— это очевидно. Ты только посмотри, какие она теперь картины пишет! – Произнес он, чуть отстранившись от жены. – Это же жуть какая-то! Мракобесие! Нет, я конечно понимаю, что художник имеет право на самовыражение, но позвольте… Раньше ее картины светились радостью и позитивом, а сейчас же, это мрачные и порой жуткие сюжеты. Какие-то чащобы, болота, бурелом, а вокруг – змеи, жабы и еще какая-то нечисть… Жуть просто!

– Да, ты прав, наша Анна изменилась, но все же я не стала бы сгущать так краски. Девочка пережила сильнейший стресс из-за расставания с парнем. Все-таки первая любовь, – ответила тому жена, а сама, словно что-то почувствовав, пристально посмотрела на мужа.

– Но это же не повод чтобы отравиться! Ты себя в ее возрасте вспомни! У нас всех тоже когда-то была первая любовь! – продолжил говорить Аристарх Эммануилович.