Владимир Дроздовский – Правдивая ложь (страница 8)
– Аристарх, не забывай, что наша девочка… особенная. Ты же сам это отметил. Поэтому и ее реакция на расставание оказалась гораздо… ярче что ли. Но я уверена, что через несколько недель все наладится.
– Послушай, Елена, она уже не девочка, а взрослая девушка. Но по поведению сейчас ей не дашь больше 6-8 лет. Ты сама видишь, как она себя ведет. Сидит в своей комнате целыми днями, безвылазно. Хорошо, что хоть подруга ее навещает. Но и с ней та не особо охотно общается. В общем, мать, – заключил мужчина и собравшись с мыслями, произнес, – Я тут подумал и решил…
– Аристарх! Только не говори, что решил сдать нашу девочку в …
– Да успокойся, ты! Никуда я ее сдавать не собирался. Я просто хочу, чтобы ее обследовали специалисты. Это всего на неделю, максимум на две.
– Аристарх Эммануилович Брум! Ты серьезно? – вскочив с дивана, спросила женщина.
– Да! Я очень даже серьезно! Черт подери! Я как и ты тоже люблю свою дочь и тоже как и ты желаю ей добра. Поэтому смотреть на то как она страдает, а я уверен, что она страдает, я не могу больше!
– Но… – начала было Елена Владимировна, но муж ее строго перебил.
– Никаких «но»!
Они спорили еще около двух часов, сидя в гостиной своей квартиры, пока наконец, Елена Владимировна не сдалась и не согласилась со своим мужем. Но поставила ему четкое условие, что ее Анечка вернется домой ровно через семь дней после начала обследования. Аристарх Эммануилович дал слово, что так и произойдет. Хотя сам он в положительном исходе сомневался. Но говорить об этом жене естественно не стал.
Часть 2
На следующее утро мужчина созвонился с нужными людьми и обо всем договорился. Анне заранее выделили и подготовили отдельную палату в психиатрической больнице №7, (за это Аристарху Эммануиловичу пришлось заплатить вполне внушительную сумму), которая находилась на 15 линии Васильевского острова. Относительная близость этой больницы от квартиры вполне устроила Елену Владимировну.
Родители собрали все необходимое для временного нахождения дочери в больнице: личные вещи, предметы гигиены, книги, а также все нужные для её творчества инструменты: кисти, краски, белила, парочку холстов, мольберт и тому подобное. Для самой Анны все должно было выглядеть так, как будто она временно из своей комнаты переехала в другую.
Так как это было именно обследование, а непринудительное лечение, то формальности с ее согласием быстро уладили. Анна безропотно подписала все необходимые бумаги, только спросив у отца надолго ли переезжает. И когда услышала, что это все лишь на неделю, то спокойно кивнула и беспрепятственно позволила себя одеть и собрать все вещи в дорогу.
Путь от дома до больницы занял всего 15 минут, повезло, что это был выходной день, поэтому пробок в центре города не было. Решили ехать в два рейса. Сначала отец вместе с вещами Анны, чтобы успеть все подготовить к ее приезду. Затем Елена Владимировна с дочерью на такси.
Когда Аристарх Эммануилович проезжал Тучков мост, то на один краткий миг позволил залюбоваться необычной красотой древней темной реки, закованной в гранит набережных, о которой поэты и писатели прошлых лет написали немало од, поэм и стихотворений. Задумавшись, он даже вспомнил о происхождении названия одной из самых величественных и знаковых рек России.
Проехав Тучков мост и повернув на Кадетскую линию, Аристарх Эммануилович, вдруг поймал себя на мысли, что мост этот сегодня по сути разделил его жизнь и жизнь его семьи на «до» и «после». Он не знал, чем закончится это небольшое путешествие дочери в скорбный дом, но понимал прекрасно, последствия все равно наступят. Какие? Вопрос времени.
К моменту приезда Анны и ее матери, все уже было готово. Персонал проинструктирован, лечебная палата превращена в настоящую комнату-мастерскую. Суть этого крайне необычного исследования Анны Брум состояла в том, чтобы для нее это не было обследованием. Поэтому всевозможные тесты на ней персонал больницы должен был проводить только в ее палате. Никаких контактов с другими пациентами не должно было быть. Поэтому палата была подобрана максимально близко к основному выходу из больницы, чтобы минимизировать присутствие посторонних лиц.
Анна спокойно вышла из автомобиля и под руководством Елены Владимировны, прошествовала до крыльца дома, в котором и располагалась одна из лучших взрослых психиатрических больниц Петербурга, место ее обитания на ближайшие семь дней. Обернулась, глубоко вздохнула и кивнув матери и спокойно зашла внутрь помещения, в холл.
Ровно через 10 минут, она уже стояла на пороге своей «новой комнаты» и не смогла сдержать слез радости и умиления. Родители, стоящие рядом, не ожидали от своей флегматичной дочери такой необычной реакции и даже сами прослезились от умиления и радости за нее.
Анне определенно понравилась ее комната, которая к слову сейчас выглядела даже лучше, чем ее прежняя. Под нее переоборудовали бывшую процедурную, где оказались не только высокие потолки с настоящей лепниной, но и большие панорамные окна, благодаря которым, помещение было очень светлым и визуально казалось еще больше. Палата находилась на третьем этаже, сразу же у лестничного пролета, окна же выходили на улицу, что так же способствовало благоприятному воздействию на будущую пациентку. Из окна своей «темницы» она видела вполне привычный ей городской пейзаж.
Еще одна немаловажная деталь, на которой настаивал отец Анны, так же была соблюдена. В этой комнате не было решеток на окнах. Точнее, они были спилены. Филипп Эдуардович Заманский – главврач психиатрической больницы, первоначально был категорически против данной вольности, но более детальное изучение истории болезни пациентки, а также, небольшой пухлый конверт с новенькими хрустящими банкнотами, решили и эту проблему. Анна не проявляла никаких суицидальных наклонностей после выписки из Боткинской больницы, поэтому Филипп Эдуардович разрешил снять решетки с окон ее палаты, но под личную ответственность ее отца.
В комнате Анна увидела просторную широкую кровать у окна, комод рядом с ней, небольшой платяной шкаф для одежды в углу, рядом с ним стоял стеллаж с полками, куда она могла сложить свои рабочие инструменты, книги и журналы.
Напротив, окна уже стоял ее любимый мольберт, а на нем – готовый для использования холст из натуральной льняной ткани, рядом с ним располагался небольшой художественный стол, где уже дожидались своего часа кисти, краски, белила, тряпочки и палитра.
– Папочка, какая же здесь красота! Мне очень нравится! Надеюсь, что в этом месте я наконец-то, обрету покой и умиротворение, которого мне очень не хватало последнее время – с восторгом и одновременно с легкой грустью произнесла девушка, оглядев свою комнату-мастерскую.
Произнося эту, казалось вполне невинную фразу, Анна Брум и не подозревала, какую реакцию это вызвало у ее измученных родителей. Их взрослая дочь, запертая по сути в тело несформировавшегося ребенка, впервые за три недели заговорила. И не просто заговорила, а вполне осмысленно. И это уже было сродни чуду и вселяло здоровый оптимизм. Оставалось только дождаться результатов исследования.
Аристарх Эммануилович и Елена Владимировна тепло попрощались с дочерью и пообещали навестить ее через пару дней. Взявшись за руки, они спустились на первый этаж, где их ожидал сам Филипп Эдуардович Заманский собственной персоной, с которым осталось уладить кое-какие мелкие формальности. Это был высокий и плотный мужчина 49 лет, в безупречно отглаженной белом халате, настоящий доктор наук. Его Аристарху Эммануиловичу порекомендовали как отличного знатока своего дела.
– Ну как там наша пациентка, ой простите, подопечная? – спросил он родителей Анны, вовремя поправив себя.
– Вы не поверите! Она счастлива! – Радостно ответил тому Аристарх Эммануилович…
Глава 9. Свет в конце тоннеля
– Аристарх Эммануилович, присаживайтесь! Разговор нам предстоит не легкий.
– Добрый день, Филипп Эдуардович. Надеюсь, ничего серьезного? – Спросил мужчина и расположился в удобном кожаном кресле, напротив письменного стола главврача больницы, в которой находилась его дочь.
– Знаете, вам может показаться это банальным… однако я не могу этого не сказать…, – начал свою речь Филипп Эдуардович Заманский, для которого эти разговоры были не в новинку.
– Начало интересное. Я весь – внимание. Не тяните резину, доктор.
– Так вот … – прокашлявшись, продолжил говорить главврач психиатрической больницы. – Ваша дочь совершенно здорова.
– Слава богу! А то я уже испугался. К чему тогда эти интриги про банальность?
– Дайте договорить, – перебил того Заманский. Судя по всему, он то не особо обрадовался тому, что уже знал. – Я только начал. Да. На данный момент мы не нашли в ее психоэмоциональном развитии никаких отклонений, кроме излишней замкнутости. Но об этом попозже поговорим. Так вот. Дело в том, что этот случай действительно довольно уникальный. Именно поэтому я и начал наш разговор со слов о банальности. Но тем не менее это так. Перед тем как положить вашу дочь на обследование в нашу больницу, я составил первичную историю ее болезни, анамнез так сказать, на основе Ваших показаний, и скажу вам сразу, что первоначальный диагноз был крайне скверный…