Владимир Дрейер – На закате империи. Книга воспоминаний (страница 11)
В Милане успел подняться на Миланский как из кружева сделанный собор; пробежал по галерее Бреа. В Вене счел долгом посмотреть известный ресторан Захера, посещавшийся коронованными особами и австрийской знатью.
Ринг[46] показался пустынным и менее интересным, чем Невский проспект, а собор Святого Стефана менее импозантным, чем наш Исаакий. Берлин пролетел мимо, и к Варшаве я подъезжал, умирая с голоду.
Не теряя времени, взял билет на первый же курьерский поезд и с какими-то грошами в кармане, только-только на извозчика, вернулся к тихой пристани в Петербург, в квартиру своего благодетеля.
«Блудный сын» был встречен горячо, со смехом и шутками, и тотчас же получил 100 рублей, которые не пришлось монте-карлоским крупье грести лопатой себе под руку.
Служба в Виленском военном округе. Начальники, сослуживцы, знакомые
Прошел праздник, наступили будни. Надо было снова начинать службу его императорскому величеству.
Виленский военный округ, куда я перевелся, покинув Туркестан, являлся вторым после Варшавского по своему значению на территории Российского государства. У границы с Германией его войска должны были первыми в случае войны открыть военные действия. Так оно впоследствии и произошло, когда армия Ренненкампфа после короткой мобилизации вторглась в пределы Восточной Пруссии в 1914 году.
Штаб состоял из нескольких отделений, во главе которых стояли офицеры Генерального штаба, а также отделов, где работа была поручена офицерам, не имевшим академической подготовки. У них была специальная штабная форма, с красными околышами на фуражках, из-за чего они носили кличку «краснокожие». В отместку генштабисты презрительно назывались «моментами».
«Момент назрел», – любили говорить профессора академии на лекциях по истории военного искусства, описывая сражения, где великие полководцы угадывали момент, чтобы нанести противнику решительный удар. Отсюда и пошла эта кличка – «моменты».
Во главе штаба стоял генерал Рузский, болезненный старик[47], не обходившийся без сестры милосердия еще в Японскую войну. Он считался хорошим стратегом и сделал блестящую карьеру в большую войну, где под конец командовал Северным фронтом. В момент революции он, подобно Брусилову, подписался под телеграммой великого князя Николая Николаевича, просившего государя отречься от престола.
Бедный Рузский трагически закончил свое земное существование. Ранней весной 1918 года, в самом начале Гражданской войны, он в числе 140 человек, с Радко-Дмитриевым, генералами, офицерами и лицами старой аристократии, был арестован в Пятигорске. Их всех раздели, оставив лишь нижнее белье, отвели по снегу, в стужу, за несколько верст к подножию Машука; одного за другим рубили шашками и бросали в вырытую яму[48].
Когда большевики были изгнаны с Кавказа, могилу разрыли, трупы похоронили со всеми почестями, предварительно их сфотографировав. Как иллюстрация зверства большевиков фотографии Рузского и Радко-Дмитриева были выставлены в штабе Главнокомандующего Белой армией Деникина.
Рузского на посту начальника штаба Виленского округа после Литвинова сменил Сиверс. Это был представительный генерал, человек довольно бесцветный, но с очень властной женой, которая командовала и мужем, и его штабными. Она любила приемы, их обязательно должны были посещать офицеры Генерального штаба; «краснокожих» она игнорировала.
На войне Сиверс выдвинулся до командующего армией, но продержался недолго и за разгром в Августовских лесах 20-го корпуса, входившего в его армию, был отчислен в резерв.
В конце февраля 1915 года, в приемной главнокомандующего Западным фронтом, куда я был вызван для доклада, как единственный офицер Генерального штаба, не сдавшийся в плен в Августовских лесах, Сиверс бросился мне на шею и зарыдал как ребенок, доказывая, что он к гибели 20-го корпуса совершенно не причастен.
В 1909 году Сиверса на посту начальника штаба округа сменил генерал-квартирмейстер того же штаба Преженцов.
Назначение Преженцова было совершенно непонятно и неожиданно. Говорили, что он выслужился у мадам Сиверс и был всецело ей обязан своим назначением. Это был неприятный, мстительный человек с большим самомнением, интриган, известный только тем, что в чине полковника издал карты Польши крупного масштаба с заголовком: «Издание Преженцова и Кайгородова». На этих картах в полках ставились тактические задачи, и польские названия некоторых деревень, например Серадзь и Высерадзь, неизменно приводили молодежь в веселое настроение.
Преженцова не любили и иначе как Дунька за глаза не называли. Женат он был на очень моложавой, красивой и гостеприимной женщине. Она любила приемы, любила немного пофлиртовать, но до смерти боялась своего мужа.
Случилось, что, проезжая как-то по улице в казенном экипаже, она увидела влюбленного в нее «момента» и предложила прокатиться. На беду, Дунька раньше времени вышел из штаба и увидел свою жену. Бедная Мария Александровна со страху чуть не вывалилась из коляски. А офицеру на следующем у них приеме Преженцов в присутствии жены грубо заявил:
– Я покорнейше вас прошу больше у нас не бывать!
В те годы во главе армейского 3-го корпуса стоял генерал Ренненкампф. Преженцов считал свою позицию выше поста корпусного командира и при всяком удобном случае старался сделать какую-нибудь каверзу Ренненкампфу.
Друг к другу они питали жгучую ненависть, и, как только Ренненкампф в 1913 году был назначен командующим войсками того же округа, он немедленно отчислил Преженцова. В отличие от общего правила Преженцов вместо корпуса получил пехотную дивизию. С этой дивизией, включенной в армию Самсонова, он вышел на войну и закончил свою карьеру в немецком плену, где, кажется, и умер.
Служба в штабе, особенно в мобилизационном отделе, куда меня назначили, была мне совершенно не по душе. Стоило учиться в академии, чтобы с 10 часов утра до 4 часов дня ежедневно считать телеги, лошадей и запасных солдат, которые из такого-то уезда, волости и деревни должны были прибыть на сборные пункты. И затем вносить в журнал входящие и исходящие бумаги – это мог делать любой чиновник или «краснокожий» без специального образования. Я только и мечтал, чтобы при случае перевестись в штаб корпуса или дивизии для более интересной полевой службы.
В начале 1907 года в Вильно приехал из Сибири генерал Ренненкампф. Встреча с ним была самая сердечная, и он немедленно предложил мне место адъютанта в штабе 3-го корпуса – его корпуса, расположенного в Вильно.
Ренненкампф совершенно не изменился за четыре года; я его видел в последний раз перед Японской войной в Борисове. Он остался, несмотря на ранение на войне, таким же жизнерадостным, полным энергии и исключительно выносливым, как и раньше. К его двум Георгиевским крестам за китайский поход 1900 года прибавилось только Георгиевское золотое оружие, Анна на шею и пожалованный пожизненный мундир Забайкальского казачьего войска. Будучи сам офицером Генерального штаба, Ренненкампф неизменно носил теперь казачью форму с желтыми лампасами, и вскоре его в войсках иначе как «желтая опасность» и не называли. Он это знал, и этой кличкой гордился.
Моя четырехлетняя служба с таким прекрасным учителем и военным, как Ренненкампф, явилась прекрасной школой для всей дальнейшей карьеры офицера Генерального штаба. Она помогла мне на войне не теряться ни при каких обстоятельствах.
Кипучая деятельность Павла Карловича Ренненкампфа началась с первых же дней его командования. Он поставил себе целью довести подготовку своего корпуса к будущей войне до такой высоты, чтобы корпус этот был лучшим в целом округе, чтобы все полки, как пехотные, так и кавалерийские, были сверхотличными в стрельбе, в маневрировании и знали, начиная от солдата до старшего командира, что делать, чтобы побить немцев в возможной войне.
И он этого достиг. О 3-м армейском корпусе знали далеко за пределами округа, знали в Петербурге; о Ренненкампфе узнал государь.
Флигель-адъютанты, князья Белосельский-Белозерский и Долгоруков, командовавшие по очереди 3-м Новороссийским драгунским полком в Ковно, создали Ренненкампфу блестящую рекламу. И в 1913 году, за год до Великой войны, Ренненкампф, несмотря на все препятствия Сухомлинова, военного министра, получил золотые аксельбанты генерал-адъютанта его величества и пост командующего войсками округа.
Дольше трех-четырех дней Ренненкампф не мог усидеть на месте. Зайдет, бывало, в свой штаб, поздоровается со всеми, выслушает доклад начальника штаба Чагина и скажет:
– Собирайтесь, в три часа едем к гусарам.
Гусары – 3-й Елизаветградский полк – стояли в Мариамполе[49], в одном переходе от германской границы, против личного имения кайзера Роминтен, куда тот ежегодно ездил на охоту.
На ближайшей железнодорожной станции полковой экипаж уже ждал приезда командира корпуса. Двадцать верст по стратегическому, ровному как скатерть шоссе, тройка проносилась чуть ли не за час и подкатывала к офицерскому собранию, где на крыльце уже стоял командир гусарского полка с адъютантом и дежурным по полку.
Офицеры ждали в большой гостиной. А в столовой суетились солдаты-лакеи, накрывали стол к ужину, несли закуски к водке; в ведрах со льдом красовались бутылки с шампанским. Русское гостеприимство требовало, чтобы почетный гость не лег спать с пустым желудком. Гость это знал и за дружеской беседой, тянувшейся далеко за полночь, ел и пил не меньше любого корнета.