Владимир Дрейер – На закате империи. Книга воспоминаний (страница 10)

Выехав в полдень из Брюсселя, в три с половиной часа дня я был уже в Париже.

Меня мучил голод, но я решил сперва найти недорогую гостиницу поближе к центру.

Целый час тащился убогий фиакр, запряженный клячей, от Северного вокзала до rue St. Roch возле Оперы, где за 5 франков мне отвели довольно убогий номер.

Первое впечатление было не в пользу Парижа. Присмотревшись к своей комнате, я пришел в полное уныние: умывальник без проточной воды, с тазом и кувшином; у одной стены грязный продавленный диван, у другой деревянная кровать, и – о ужас! – вершка на четыре короче моего роста.

Позвал гарсона – тот только развел руками: «У нас все такие, длиннее нет».

Невольно вспомнился Питер, где в гостинице на Мойке возле Большой Морской за 2 рубля – те же 5 франков, можно было иметь очень приличную комнату со всеми удобствами.

И в течение трех недель, возвращаясь поздно ночью в гостиницу, я неизменно ругал эту проклятую кровать, укладываясь на ней по диагонали или поджимая ноги.

Второй сюрприз, который ждал меня к четырем часам дня, когда я вышел на улицу, чтобы где-нибудь перекусить, – это полное отсутствие открытых ресторанов. На Больших бульварах числилось около 30 Bouillon-Duval[42], но все они были заперты и на столах стояли стулья.

Оказалось, что в первом городе мира после 2 часов дня и до 6.30 вечера туристы должны были помирать с голоду. Но таков уж порядок, освященный традицией.

С трудом я нашел какую-то кондитерскую и на глазах изумленных продавщиц съел одним махом шесть пирожных.

Парижский «Duval» того времени представлял собой чудесное учреждение, где подавалось меню из сотни блюд от 20 сантимов до одного франка, где вина стоили от 25 сантимов за бутылку, где за 3 франка можно было наесться до отвала, дав щедро 5 сантимов на чай.

Те, кто хотел есть скромнее, шли в табльдот «Плон», тоже на бульварах, где меню стоило 1 франк 25 сантимов.

Но Париж начала века славился, конечно, не этой дешевкой. На весь мир гремели «Cafe Americain», «Cafe de Paris», «Marguerie», «Tour d’Argent» и десятки других, где цены были серьезные, куда приезжали любители поесть со всего света, где русские баре пользовались престижем, за ними ухаживали и держали специальных поваров для русской кухни.

После Первой мировой войны исчезли «Дювали», постепенно сошли в могилу знаменитости, такие как «Niel», «Marguerie», «Voisin», «Grand Vatel»; другие переделались во второстепенные или просто обжорки.

С моими скромными средствами – к Парижу осталось всего 1000 франков, – я не смел и думать, конечно, разгуливать по дорогим ресторанам. Здесь не было моего родственника с толстой мошной, да меня, по правде, не так уж соблазняла изысканная французская кухня. В Питере у Контана, Кюба, Данона и других, где шефами кухни были французы, я за три года академии постиг все тайны французской кулинарии и легко мог от нее отказаться. Меня интересовал другой Париж.

И в первый же вечер он меня ослепил. Все показалось таким чудесным при его газовом освещении. И в первую очередь Большие бульвары.

Чего не встретить сейчас, полвека спустя, и что было так ново тогда и у нас в России, – это веселая толпа на улицах. Сплошь и рядом встречались группы молодых шалопаев, в цилиндрах, во фраках, в белых кашне, спешивших в театры, кафешантаны, рестораны на бульварах. Они шли, напевая и отпуская шуточки мидинеткам[43] и барышням легкого поведения.

Тогда не знали никаких ограничений для коммерции этого рода, иначе просто подкололи бы ножом сутенеры.

Куртизанки всех классов были в моде, многие имели свои особняки, великолепные экипажи, конкурировали в Буа-де-Булонь[44] с дамами света, у «Максима» были в почете и даже у коронованных особ.

Франция была богатейшая страна в мире, кредитовала всех и вся, и в том числе Россию, потеряв на этом сотни миллионов золотом после революции.

Несмотря на проигранную войну с Японией, все русское ценилось во Франции высоко. Шло это еще с прошлого века. С русскими считались, их любили за широту, разбрасывание денег, за крупные проигрыши в клубах и в Монте-Карло.

Первые кутюрье наживались, главным образом, на русских дамах; лучшими клиентками считались русские, а затем уже немки. На дверях ювелирных магазинов на первом месте стояло: «Говорят по-русски», затем уже: «Говорят по-немецки» и на последнем месте: «Говорят по-английски».

Никто не думал: вот придут американцы или англичане, но все знали, что «бояр рюсс» не подведет.

До сих пор еще красуется письмо великого князя Владимира, дяди Николая II, владельцу парижского ресторана «Tour d’Argent», вставленное в рамку и вывешенное в холле, где князь сожалеет, что не может приехать в Париж, как обещал.

Великий князь Владимир Александрович долго командовал войсками гвардии и Петербургского военного округа. Высокого роста, очень красивый, доброжелательный, он пользовался популярностью и даже любовью, не в пример сменившему его на том же посту великому князю Николаю Николаевичу.

Первый Верховный главнокомандующий в Великую войну, Николай Николаевич был совершенно иного порядка. Закончив Николаевское инженерное училище, а в возрасте 20 лет в 1876 году – Николаевскую академию Генерального штаба с серебряной медалью, великий князь считал себя авторитетом во всех отраслях военного обучения и строевой службы. Тем более что он проделал еще и Турецкую кампанию, где получил Георгия 4-й степени и золотое оружие. Для подчиненных – от самого младшего до убеленного сединами генерала – это был грозный начальник. Готовясь к смотру, все заранее трепетали. Не зная, что может не понравиться генерал-инспектору кавалерии, а позже главнокомандующему войсками гвардии.

Великий князь разносил грубо, не считаясь ни с возрастом, ни с высоким положением. Грешил он иногда и в смысле такта.

7 марта 1917 года[45], в штабе Брусилова в Житомире, куда я приехал, откомандовав 275-м Лебединским полком, в оперативное управление принесли копию телеграммы с Кавказа, посланной государю: «Коленопреклоненно прошу Ваше Величество для спасения Родины отказаться от прародительского престола. Николай».

Все находившиеся в штабе офицеры не верили своим глазам и были потрясены. Брусилов, не колеблясь, подписался, Рузский за ним. Эверт и Сахаров воздержались.

Сделав довольно длинное отступление, продолжаю свои воспоминания о пребывании в Париже.

В продолжение двух недель я успел многое осмотреть: посетил Нотр-Дам, Лувр, Музей Клюни, несколько театров, «Фоли-Бержер» и кое-какие злачные места, чтобы, вернувшись домой, было чем похвастаться и о чем порассказать.

В моде были «Мулен-Руж» с его канканом и «Аббатство Телем». В отличие от теперешних ночных кабачков вроде «Шахерезады», «Монсеньеров» и других, где в потемках тянут шампанское и на пятачке под негритянскую музыку парочки жмутся в фокстроте, заведения, подобные «Аббатству Телем», являли совершенно исключительное зрелище. Огромный зал был освещен тысячами электрических ламп; было светло как днем; все кипело и жило, пело, кричало, танцевало залихватские матчиши под легкую музыку без барабанов и чудовищных гобоев.

Монмартр ночью кипел, все «буат де нюи» были переполнены, вышибалы у дверей не хватали прохожих за фраки и не зазывали к себе наперебой.

Вот каким я видел веселящийся Париж в 1906 году. Однако одиночество меня стало удручать, а главное – заметно стала уменьшаться свободная наличность. Расчет 20 франков в день оказался несостоятельным; приходилось тратить до 30, а иногда и больше, в зависимости от случайных знакомств.

Надо было двигаться дальше. Ницца, куда я приехал, встретила путешественника не очень приветливо. Шел снег, было холодно; снег таял, приходилось шлепать по жидкой грязи в легких башмаках.

Сняв у вокзала дешевую комнату и подсчитав, что в кармане осталось только 500 франков, я решил здесь устроить штаб-квартиру и отсюда ездить в Канны и Монте-Карло, возвращаясь на ночлег в Ниццу. На Монте-Карло я особенно рассчитывал, ибо в случае выигрыша в рулетку смог бы продлить свое путешествие и раньше срока на службу не возвращаться.

Разочарование не замедлило наступить. На второй же день, после проигрыша половины моих скудных средств, мне оставалось только бродить по залам и с завистью смотреть на счастливцев, бросавших на номера золотые стофранковые монеты.

Как все это было не похоже на теперешние казино, куда допускаются мужчины в рубашках навыпуск, без галстуков, женщины, неряшливо одетые, с лоснящимися от крема физиономиями.

В казино пропускали игроков с разбором; вечером почти все мужчины были в смокингах, светские дамы в вечерних платьях, бриллиантах. Игра велась в неслыханном масштабе, выигрывались и проигрывались сотни тысяч золотом, называли счастливчиков, срывавших рулетку, а через несколько дней спускавших все до копейки. Неудачники проигрывали целые состояния и кончали, случалось, жизнь самоубийством в прилегающем парке. Специальная бригада без шума, тайком, хоронила их ночью.

Россияне внесли солидную лепту в кассу знаменитого казино и были, пожалуй, самыми желанными гостями, как и на всей территории Французской Республики.

Послав в Питер депешу своему родичу: «Переведи по телеграфу 100 рублей» и не дождавшись ни денег, ни ответа, я покинул Лазурный Берег, сел в поезд, помчался не останавливаясь через Геную, застрял на сутки в Милане, на день в Вене и очутился в Берлине со ста франками в кармане.