Владимир Дрейер – На закате империи. Книга воспоминаний (страница 12)

Первое время, пока его хорошо не знали, все держали себя с Ренненкампфом очень сдержанно, отвечая: «Так точно, никак нет».

Но спустя год молодые офицеры носили его чуть ли не на руках, солдаты любили и чувствовали, что это настоящий командир, «за ним не пропадешь».

В один из приездов в гусарский полк, когда начались неизбежные тосты, выскочил из-за стола бравый штабс-ротмистр Небо и, встав напротив Ренненкампфа, заговорил:

– Ваше превосходительство, я не «мыловар», и потому смело заявляю, что мы все вас искренне любим, верим вам и знаем, что с вами весь наш полк, куда бы нас ни повели, пойдет с радостью и без колебаний…

Говорил он недолго, но искренне, и, будучи очень хорошим офицером, притом богатым, не заискивал перед своим корпусным командиром.

Ренненкампф, привыкший уже, что ему часто курят фимиам, был все же удивлен и даже сконфужен, когда вслед за Небо встал со своего места сам начальник дивизии, генерал-лейтенант Шейдеман, и с дрожью в голосе начал:

– Ваше превосходительство, я тоже не «мыловар», но смею вас заверить, что вся моя дивизия, как один человек, по одному вашему слову…

И пошел, и пошел кадить, долго и основательно…

Павел Карлович слушал, опустив глаза, и поблагодарил за доверие.

На следующий день, когда мы возвращались в Вильно, Ренненкампф со смехом заметил:

– А здорово Шейдеман варил мыло.

Посещая части своего корпуса, Ренненкампф обыкновенно не говорил, что он будет смотреть: будут ли это тактические занятия или маневр всего полка, отдельного эскадрона, роты или просто проверка действий разъезда в обстановке военного времени.

Если он приезжал вечером и засиживался за ужином, а потом играл до двух часов в карты (он любил винт и играл очень хорошо), его совершенно не смущало, что, покинув собрание, он может лишь немного вздремнуть, а на рассвете начать смотр.

В пять часов утра – на дворе еще темно, – а Ренненкампф уже насвистывает кавалерийский подъем: «Всадники, други, в поход собирайтесь…»

На несмелое мое замечание: «Ваше превосходительство, ведь можно было еще немного поспать» – слышится резкий окрик: «В гробу выспитесь! Зовите дежурного трубача, велите играть тревогу!»

И вот сразу забегали солдаты, помчались в конюшни седлать лошадей, полным походным вьюком, заспанные офицеры, не умываясь, кинулись к своим эскадронам.

Ренненкампф стоял уже на плацу с часами в руках и наблюдал, в каком порядке и как скоро соберется весь полк с командиром во главе, с пулеметной командой и обозом.

Сбор по тревоге проходил обычно без сучка без задоринки; не явившиеся после кутежа офицеры отправлялись в тот же день под арест. Затем начинался маневр или делался пробег в 40–50 верст.

После маневра тут же в поле собирались все офицеры, и начинался весьма обстоятельный разбор. За одно хвалил, за другое бесцеремонно критиковал, до разноса и выговора в ближайшем приказе по корпусу.

В отличие от большинства старших начальников все отчеты о смотрах Ренненкампф писал лично сам. Было настоящее несчастье расшифровывать для печати его каракули. Начальник штаба Чагин беспомощно разводил руками, не понимая ни слова. Во всем штабе было только два натасканных специалиста.

Елизаветградский гусарский полк был одним из лучших полков дивизии. Ренненкампф, в недавнем прошлом сам ахтырский гусар, к нему особо благоволил. Но однажды у елизаветградцев произошло ужасное событие. Зверски был убит командир полка барон Крюденер. Убит в своей постели, зарубленный собственной шашкой.

В семь часов утра к адъютанту, штабс-ротмистру Пономареву, вбегает испуганный денщик Крюденера:

– Ваше благородие, наш командир убитый! Я пошел будить его высокоблагородие, а они лежат весь в крови.

Адъютант бросается в дом командира и не верит своим глазам… Только вчера они втроем ужинали здесь: барон, он и ротмистр Нереновский.

В спальне на постели, окровавленный, с открытыми от ужаса глазами, с лицом исполосованным шашкой, со скрюченными, надрубленными во многих местах руками и тремя отрубленными пальцами, лежал труп командира полка.

На залитом кровью ковре валялась окровавленная шашка, а на ночном столике лежал браунинг.

Первое впечатление при осмотре квартиры, где в кабинете барона и будуаре баронессы были открыты ящики и все перерыто, указывало на мотивы преступления. Непонятно было лишь зверство и остервенение, проявленные грабителем. Явился военный следователь, начался основательный допрос денщика, стали восстанавливать картину преступления. Ничего не нашли. Денщик твердил одно и то же – он ничего не слышал, ничего не знает.

Обыскали весь полк, опросили всех дежурных – никто ничего не видел и не слышал. Следователь уехал.

Не успокоились только командир 1-го эскадрона Нереновский и полковой адъютант. Они нередко замечали, с какой ненавистью смотрел денщик иногда на своего командира, когда тот его за что-нибудь ругал и при этом щелкал по носу пальцем.

В течение нескольких дней Нереновский допрашивал солдата и так его замучил, что тот наконец сознался:

– Нечего запираться, ваше высокоблагородие, я убил командира и я взял вещи.

И все подробно рассказал.

В ту ночь, когда командир ушел к себе и солдат услышал, что он спит, денщик тихо прокрался сперва в будуар баронессы – она находилась у себя в имении, – и взял все, что нашел из драгоценностей. Затем заглянул в спальню своего начальника. Барон спал; в спальне было темно. Солдат начал искать золотой портсигар и часы, которые всегда лежали на ночном столике.

В это время Крюденер проснулся, закричал: «Кто тут?» – и зажег свет. Перепуганный денщик бросился к стене, где висела коллекция оружия, схватил кавказскую шашку командира, и прежде, чем тот успел протянуть руку к револьверу, нанес ему первый удар. Затем, видя, что все пропало, в исступлении начал рубить своего командира. Тот, пытаясь, видимо, вырвать у солдата шашку, порезал себе до костей руки, получил несколько смертельных ран и скончался.

Денщик ушел к себе, тщательно вымылся, переменил забрызганный кровью мундир, зарыл в землю вещи, открыл в спальне окно, чтобы имитировать нападение, и через три часа побежал к адъютанту.

На следствии он держался смело, все твердил, что убил командира потому, что «их высокоблагородие всегда надо мной измывались», и указал, где были спрятаны вещи. Командир корпуса конфирмировал приговор полевого суда: солдат был расстрелян взводом своего эскадрона. После чего на полковом плацу в вырытую яму бросили его труп, яму засыпали и весь полк прошел церемониальным маршем над его могилой.

В течение моей четырехлетней службы в штабе Ренненкампфа во главе этого штаба стояли сначала барон Икскуль фон Гильденбанд, а затем Владимир Александрович Чагин.

Худой, высокий, породистый, всегда спокойный, полунемец-полурусский, барон Икскуль терпеть не мог военного дела, в штаб заходил часа на полтора около полудня подписать бумаги, а затем шел в «Георгиевскую» гостиницу завтракать. Это был наиболее посещаемый отель города, в нем останавливались все богатые польские и литовские помещики, он славился своим прекрасным, очень недорогим рестораном, а главное – квартетом талантливых музыкантов, окончивших консерваторию. В зависимости от присутствующей публики квартет исполнял или очень серьезные вещи, до симфоний включительно, или развлекал кафешантанной программой.

Барон почти всегда находил в «Георгиевской» приятелей-помещиков – у него самого было прекрасное имение возле Свенцян – и засиживался с ними часами, потягивая свой излюбленный Niersteiner[50].

Вечера он неизменно проводил в Дворянском клубе, где ужинал, играл в карты и продолжал пить свое немецкое вино. Он долго не мог выдержать характера своего беспокойного начальника, и, хотя Ренненкампф никогда его не тревожил, не заставлял носиться с ним по смотрам и маневрам, барон вскоре ушел в отставку и поселился в своем имении.

На смену явился Владимир Александрович Чагин, только что откомандовавший пехотным полком в том же Вильно.

Забавный человек был этот Чагин. Точно в девять часов открывалась дверь, и в штаб входил высокий, здоровенный, с круглым лицом, усыпанным веснушками, с неизменной дешевой сигарой во рту, начальник штаба.

– Здорово, писаря!

Он обходил отделения, любезно пожимал руки офицерам, шел в свой кабинет и принимал доклады по строевой, а затем по хозяйственной части.

К двенадцати часам он неизменно подходил к телефону, крутил ручку и нежным голосом, совершенно не подходящим к его грузной фигуре, произносил:

– Суса, это ты? Я не слышу, это ты? А что к обеду?

Поговорив со своей женой Сусанной Петровной, Чагин, довольный, возвращался в кабинет, где дым стоял столбом от его сигар. Не зная, чем заняться (доклады были приняты), он что-то просматривал, а к часу дня входил радостный к нам в отделение, прощался и произносил:

– С миром изыдем.

При посещении штаба командиром корпуса Владимир Александрович принимал необыкновенно деловой вид и всей своей фигурой показывал, что завален работой. Особенно он суетился на маневрах, хотя и там работы у него было немного: директивы шли от Ренненкампфа, диспозиции писал штаб-офицер Радус-Зенкович, он же делал доклады непосредственно командиру корпуса. Чагин только присутствовал и вставлял свои замечания.

Как-то во время перерыва на маневрах мы сидели у себя в «халупе» и тянули бенедиктин, запивая его кофе. Я без церемоний пошел к Ренненкампфу и пригласил его. Через полчаса входит Чагин, останавливается на пороге в недоумении, от приглашения отказывается и уходит.