Владимир Дрейер – На закате империи. Книга воспоминаний (страница 13)
Затем вызывает меня к себе и мягко – он никогда не повышал голоса – выговаривает, что на маневрах пить не полагается, а тем более спаивать командира корпуса, и торжественно заканчивает:
– Рюмка белого вина… и светлая голова.
Эта сакраментальная фраза сделалась настолько популярной, что все уже не могли без улыбки отделить Чагина от рюмки белого вина и светлой головы. Карикатура, нарисованная с необыкновенным талантом капитаном Гончаренко, позже генералом, а в эмиграции – писателем, работавшим под псевдонимом Галич, на Чагина с рюмкой вина и светлой головой, ходила в Вильно по рукам.
Над добрым, беззлобным Чагиным немало подтрунивали.
Супруга милейшего Владимира Александровича, довольно интересная дама, хорошо сложенная, не глупая, слегка косящая, что не отнимало у нее известного шарма, Сусанна Петровна немного флиртовала, но делала это вполне прилично; по-видимому, оба были довольны друг другом. Она получала цветы от земского начальника, грузина Мачутадзе, красивого, наглого брюнета; бывала в кафешантане у Шумана с губернатором Любимовым, где ела устрицы; часто прогуливалась по Георгиевскому проспекту с директором польского банка. Этот длинноносый поляк помогал Сусанне Петровне подрабатывать на бирже и был наиболее усердным ее поклонником.
Встречая мадам Чагину на улице, в офицерском собрании или у ее приятельницы княгини Щербатовой, можно было заранее сказать, что она заговорит о Ялте:
– Ах, я скоро еду в Ялту. На бархатный сезон я непременно буду в Ялте проходить виноградное лечение.
И ездила, действительно, почти каждый год.
Княгиня Щербатова появилась в Вильно в конце 1908 года. Старый князь, широкий русский барин, вдовец, бездетный, командовал корпусом в Гродно. Выйдя в отставку, он прожил недолго, но перед смертью успел жениться на своей экономке, оставив ей деньги, богатую обстановку и громадное имение в Пинском уезде, с болотами и лесами.
Вновь испеченная княгиня быстро сообразила, что литовская столица более интересна, чем провинциальный незначительный Гродно, переехала в Вильно, сняла большую квартиру и повела очень светский образ жизни. Это была неглупая женщина, полька, большая, полновесная, с пышной грудью и поверхностным образованием.
Все эти подробности, однако, были вскоре забыты благодаря ее гостеприимству, хорошему повару и старым винам из погребов покойного князя.
Большие обеды на 10–12 персон чередовались с малыми интимными приемами – «парти-карре», где бывали только свои и непременно Чагина с одним из своих поклонников. Дамы общества, за исключением Сусанны Петровны, княгиню игнорировали, считая кухаркой и парвеню. Мужчины не обращали на такие тонкости внимания и с удовольствием у нее ели, пили и веселились.
Виленский губернатор и сам командир корпуса, будучи почетными гостями на парадных обедах, не скупились на комплименты и не стеснялись рассказывать веселенькие анекдоты.
Людмила Ивановна, губернаторша, уже будучи в Париже, в эмиграции, вспоминала, смеясь, что ее муж, собираясь на «малый прием», неизменно говорил: «Ну, я иду к моим девочкам».
Виленский губернатор Дмитрий Николаевич Любимов сделал блестящую карьеру. Получив звание сенатора, в большую войну он уже занимал пост помощника варшавского генерал-губернатора.
Это была колоритная фигура на фоне виленского общества. Неизменно веселый, жизнерадостный, он пользовался общими симпатиями не только среди своих соотечественников, но в польских и еврейских кругах. Жена его Людмила Ивановна была ему отличной парой и, занимаясь благотворительными делами, донесла свою деятельность до берегов Сены, помогая обнищавшим эмигрантам в Париже дешевыми обедами и почти даровым ночлегом.
Их ежегодные балы в губернаторском доме в Вильно были одним из самых блестящих событий сезона. В праздники визитеры толпились в салоне Людмилы Ивановны, и он весь утопал в цветах. Держала она себя довольно просто, болтала без умолку, но ни на минуту не забывала, что она губернаторша.
Дмитрий Николаевич не стеснялся ухаживать за дамами, развлекал Чагину, отдыхал в обществе актрисы Саранчевой.
Саранчева, красивая, молодая, покорившая сердце первого чиновника губернии, входила в труппу приезжавшего на зимние сезоны театра. Она прекрасно играла драматические роли, театр был всегда переполнен, ей подносили цветы и подарки, за кулисами возле ее гримерной торчали поклонники. Дмитрий Николаевич не пропускал ни одного представления.
Возвращаясь как-то с приятелем ночью зимой из дворянского клуба, мы увидели, что рядом с Острой Брамой пылает пожар. Горела гостиница. Бросились туда. На улицу высыпали полураздетые жильцы, пожарные пустили в ход шланги; вскоре приехал сам губернатор и деятельно принялся руководить операцией.
Вдруг на балконе второго этажа показалась, в нижней юбке, с распущенными волосами, обезумевшая от страха, Саранчева. Дмитрий Николаевич, увидев свою пассию, растерялся, заволновался, забегал взад и вперед и, простирая к небу руки, с мольбой повторял:
– Моя несравненная, дорогая Анна Сергеевна!
Затем кинулся к пожарным:
– Лестницу, тащите лестницу!
И снова к Саранчевой:
– Дорогая моя, спускайтесь по лестнице, не бойтесь, спускайтесь…
Но та, заломив руки, продолжала кричать.
Наконец дюжий пожарный лезет наверх, хватает примадонну и тянет к себе; она упирается, боится. В конце концов ее спасают. Обрадованный губернатор целует ей руки, успокаивает и везет в другую гостиницу.
Действительный тайный советник, сенатор Любимов закончил свое земное существование в Париже перед приходом немцев, и закончил его в тяжелых страданиях.
Одно время он пытался что-то делать, открыл даже клуб с бриджем и лото; кажется, прогорел. Затем начал постепенно увядать, терять память. Дмитрий Николаевич великолепно помнил события своей прошлой жизни, мастерски рассказывал о них, но совершенно забывал обо всем, что было несколько минут назад.
– Милочка, ты дашь мне что-нибудь покушать? – обращался он к жене.
– Да ты только что позавтракал.
– Ах, уже позавтракал? – удивлялся он. – Милочка, я пойду за газетой.
– Но ты ее уже принес.
– А, принес, а я совсем забыл.
Было видно, что он уже долго не проживет.
В роковой день пришел русский домашний врач, отправился в ванную комнату, взял с полки пузырек, прочитал: «валериановые капли» – как раз то, что нужно. Налил целую ложку и подошел к больному.
– Выпейте, дорогой Дмитрий Николаевич.
Тот выпил и сразу начал дико кричать.
Все сбежались. Дмитрий Николаевич стонал, держался за живот, хватал ртом воздух. Оказалось, что вместо валерьянки он проглотил нашатырный спирт. Сжег весь рот и внутренности и к вечеру в мучениях отдал Богу душу.
Произошло все по нерадивости аптекаря, не переменившего на старом пузырьке этикетку, по недосмотру домашних и, конечно, по невниманию старого врача. Лишенный обоняния, полуслепой, он прочитал: валерьянка, ну, значит, все в порядке, можно дать…
Возвращаюсь к событиям той ночи, когда виленские пожарные отстояли гостиницу и не дали сгореть Остро-Брам – скому костелу с его чудотворной иконой.
Пожар медленно утихал, дрожавшие от холода жильцы ждали, чтобы вернуться к себе. Среди них грустно стояла миловидная певичка Шурка Чернова со слезами на глазах.
Смотрим на нее и невольно вспоминаем, каким успехом она пользовалась в кафешантане Шумана, напевая:
Спрашиваем:
– В чем дело?
– Да вот, я насилу успела одеться, выбежала, а свои золотые вещи забыла в комоде.
Приятель говорит:
– Владимир Николаевич, пойдем, может быть, доберемся до ее номера.
Задыхаясь в дыму, бросаемся в ее комнату, роемся во всех ящиках, но ничего, кроме кремов, пудры и пары кружевных панталон, не находим. Ругаемся и возвращаемся на улицу, прокопченные, как пасхальная ветчина.
Шурка улыбается, просит прощения: ее кольца и браслеты оказались у нее в кармане манто.
Позже в Берлине, в эмиграции, эта шансонетка Чернова, принятая в лучшем обществе, уж называлась графиня Салтыкова.
Продолжаю повествование о моей личной жизни молодого офицера Генерального штаба в столице прежнего княжества Литовского – городе Вильно.
Среди моих товарищей и друзей часто вспоминаю тех, с которыми особенно сошелся. Среди них Шеповальников – поручик артиллерии, Кондратьев, Федоренко и Эксе – «моменты» и Шарепо-Лапицкий – «краснокожий».
С первыми двумя я встречался постоянно, с ними ужинал в «Георгиевской» гостинице, играл в карты, ходил к Шуману, ездил за границу.
Поручик 27-й артиллерийской бригады Шеповальников, прекрасный офицер, отличившийся впоследствии на войне, был избалован судьбой. Отец его, интендант, недавно умерший, оставил сыну громадное состояние, около 400 тысяч рублей. И Саша Шеповальников «протер глазки» внезапно свалившемуся на его голову наследству. От Шумана он не выходил; вел, почти всегда с проигрышем, крупную игру в Дворянском клубе; у него была недурная квартира, где он давал периодически приемы для немногих приятелей с шампанским, дорогими коньяками и представлял новую фаворитку.
У Шумана он считался почетным посетителем, и для него всегда оставлялась свободная ложа перед оркестром. Сам Софрон – знаменитый метрдотель Софрон Иванович – встречал его с поклонами на пороге и провожал до стола. Содержательница хора Михайлова – тоже своего рода знаменитость, – увидев Шеповальникова, расплывалась в улыбке, предвкушая отдельный кабинет, 25 рублей в кармане и шампанское для ее певичек.