Владимир Черносвитов – Голубая стрела (страница 8)
Потом он неловко залез в тесный цилиндр торпедного аппарата. Матросы задраили крышку.
…Изнутри глухо прозвучал один удар. Османов предложил Петрову приложить ухо к трубе. Летчик расслышал тихое шипенье и бульканье. Потом в трубе вторично стукнуло, послышалась какая-то возня, и все стихло.
– Ну, вот, водолаз уже вышел. Видите, как все просто, – улыбнулся Петрову Османов. – Теперь пойдем к телефону, в центральный пост. К сожалению, у нас там так тесно…
Петров понял вежливый намек и вернулся в каюту. Офицеры остались явно довольны его догадливостью, они заметно волновались.
Одно только изумляло и даже озадачивало летчика: в такие, видимо, серьезные и ответственные минуты, моряки продолжали говорить между собой на иностранном языке. Уж не боятся ли, как бы Петров не понял их? Странно! Ведь он – офицер, коммунист.
Летчик уже сознательно стал прислушиваться к разговорам, доносившимся через приоткрытую дверь каюты, расположенной рядом с центральным постом.
По видимому, Османов следил за продвижением в воде водолаза и руководил им.
– Ну что?.. Ну что?.. – то и дело спрашивал штурман у командира.
Тот отмалчивался, но через некоторое время воскликнул:
– Есть! Нашел!
Кто-то захлопал в ладоши.
– Цыц! – прикрикнул Власов.
Снова долгие паузы, редкие, скупые и неразборчивые фразы командира. Судя по интонации, он злился и торопил водолаза.
Внезапно прозвучал сигнал электрофона, и испуганный голос старшего лейтенанта известил командира:
«Слышен шум винтов корабля! Похоже – типа «БО».
В лодке наступила абсолютная тишина. Петров выглянул из каюты. Османов с суровым, властным лицом, Власов и штурман с округлившимися глазами, стояли и глядели на низкий подволок центрального поста. Петрову показалось, что и он различает над лодкой шум винтов.
Часы громко отсчитывали секунды.
– Прошли, – успокоительно заметил Османов и снова приник к телефону.
– Что он там? – хрипловато спросил помощник.
– Нашел! Снимает баллон со стрелой!
Петров почувствовал невероятное смятение, заметался по каюте. Все его смутные до этого ощущения чего-то необычного и странного на лодке вылились в чудовищное подозрение.
– Корабль развернулся на сто восемьдесят и идет на нас, – доложил кто-то Османову.
– Тревога! Все по местам!
В лодке все пришло в движение. Заработали электромоторы, засуетились люди, кто-то крикнул: «Господин командир! А водолаз?»
– Черт с ним! Быстро!.. Полный вперед!..
Лодка чуть приподнялась со дна, рванулась вперед, потом в сторону.
Петров еще не успел дать себе отчет в происшедшем, как где-то поблизости от подводной лодки прогрохотали взрывы. Потом раздался страшный удар, от которого все попадали с ног. Электричество погасло.
В лодке началось что-то невообразимое. Проклятья на разных языках, вопли, искаженные лица в острых лучах фонарей, хриплая ругань Власова – все слилось в одном порыве животной паники.
«Трах! Трах!» – резанули по ушам два пистолетных выстрела.
– По местам! Постреляю сволочей! – рявкнул Османов.
Вспыхнуло аварийное освещение.
– Задраить двери! В отсеках осмотреться!..
Вторая серия глубинных бомб снова потрясла лодку.
– Имитировать попадание! Воздух, соляр, масло, обломки – живо! Советские вещи и обмундирование – за борт… Шевелитесь, ослы! Еще воздух… Прекратить всякое движение! Кто стукнет – голову размозжу!..
Лодка с выключенными моторами стремительно погружалась на глубину.
И тогда, как бы очнувшись, капитан Петров схватил металлическую денежную шкатулку в каюте командира и стал яростно бить ею по железной палубе. Лодка загудела, как колокол. Кто-то рванул летчика за руку и выбил шкатулку. Петров увидел перед собой перекошенную физиономию Османова.
– Ты что, смерти захотел? – с заметным акцентом прошипел тот и, резко выдохнув, обрушил кулак на лицо офицера. Петров отлетел на койку, упал, ударившись затылком о стальной угольник, потерял сознание.
Османов вышел в центральный пост и сел на разножку у штурманского столика. Лицо его еще подергивалось, но он уже хладнокровно уставился в карту и подумал вслух:
– Где же теперь искать этого болвана? А его надо найти.
На острове Одиноком
«Девятая» волна ударила о большой камень, высоко рассыпалась солеными брызгами и, как котенка, сбросила Гудзя с камня в воду. Он вынырнул, отфыркнулся и в три-четыре взмаха доплыл до берега. Убежав от настигающей волны, Гудзь загоготал от удовольствия и похлопал себя по мокрой груди, потом быстро побежал через остров к остаткам разбитого еще в войну маяка.
Остров был небольшой, в любом направлении имел не более полусотни метров. С одной стороны он оканчивался относительно отлогим, удобным для купания берегом, а с противоположной – круто спускался в воду.
Гудзь вошел в оставшийся от маячной башни нижний этаж и первым делом заглянул в котелок – на самодельном очаге булькала и распространяла вкусный запах уха. Гудзь поспешно оделся, натянул гимнастёрку с погонами сержанта-пограничника и застучал сапогами по каменным ступеням.
Лестница вывела его на площадку уцелевшего междуэтажного перекрытия. Площадка была окружена обломками стены и напоминала цирковую арену. У наибольшего из обломков прилепилась будка с окошками для кругового обзора. Рядом с ней стоял на треноге оптический прибор.
По площадке прохаживался второй сержант-пограничник. Был он невысок, плечист, чуть кривоног, однако молодцеватая подтянутость делала его как-то выше и стройнее. На чистой, выгоревшей от солнца гимнастерке сияли пуговицы и знак «Отличный пограничник», простые кирзовые сапоги блестели. В руках сержант держал бинокль, но, судя по тому, как вглядывался он в синий простор моря, его узкие глаза не очень нуждались в дополнительной оптике.
– Кафнутдинов! Пошли уху рубать, готова, – позвал его Гудзь.
– Зачем рубать – твоя уха деревянный? Уху кушать надо, – показал в улыбке белые, как сахар, зубы Кафнутдинов, и тут же загорелое лицо его стало серьезным. – А кто меня подменит?
Гудзь махнул рукой.
– Подумаешь, на десять минут отлучиться! Все равно, смотри не смотри, ничего не увидишь – одно море…
– Зачем так говоришь? А еще сержант! Службу надо нести, как полагается. Поставили тебя смотреть – смотри…
Гудзь сбежал по лестнице вниз.
Кафнутдинов пожал плечами ему вслед и продолжал свое дело. Но Гудзь вскоре вернулся, осторожно неся две полные миски, нож, ложки и зажатый подмышкой хлеб. Дружески подмигнул товарищу:
– Коль так, давай тут пообедаем. Сначала ты поешь, я буду наблюдать, потом поменяемся.
– Так можно, – согласился Кафнутдинов.
Гудзь быстро принес из будки скамейку —
вместо стола, пригласил сержанта:
– Садись, кушай, пока горячая.
Кафнутдинов молча улыбнулся в ответ и с аппетитом принялся за еду, а Гудзь в это время стал наблюдать за горизонтом.
Крохотный остров Одинокий действительно одиноко торчал из воды миль на семь от берега в районе Малых глубин. Застава «Приморская» использовала островок для своего пограничного пикета. Катер доставлял сюда трех пограничников: старшего пикета, радиста и сигнальщика, которые трое суток несли службу на Одиноком, а затем сменялись. Каждый из состава пикета имел и дополнительные обязанности: радист и старший – наблюдателей, а сигнальщик – повара.
В этот день на островке осталось два человека: сигнальщик рядовой Липов внезапно заболел, и идущий к берегу пограничный катер забрал его с собой. Вечером пикет должен был смениться.
…Когда Кафнутдинов вернулся на пост наблюдения, Гудзь занял его место за импровизированным столом.
– С берега не сообщали, нашелся капитан Петров? – спросил Кафнутдинов. – Не знаешь? Почему не знаешь?
– Питание берегу: на исходе… Связь держу только по графику. Скоро узнаем…
Радист поднял голову и от неожиданности бросил ложку.
– Смотри, человек в море! – взволнованно крикнул он.