Владимир Черненко – Спасибо, друг! (страница 7)

— Заправляется горючим, — улыбнулся Павел, неуклюжей и немудрящей шуткой стараясь прикрыть свое смущение.

Пробренчали часы за стенкой.

Я потихоньку оделся.

Павел пошел проводить меня до ворот.

Сопровождаемые повизгиванием дворового пса, которому, видимо, тоже не спалось в эту метельную ночь, мы дошли до калитки и там долго трясли друг другу руки.

Наконец Павел совсем замерз, тряхнул мою руку в последний раз и вернулся к дому, а я пошел на завод, по кривым тропинкам пробираясь сквозь свирепую пелену взвихренного снега.

Красные Пески

Он был нелюдим. Никто не мог похвалиться особым его расположением. Друзей у него в цехе не было. Называли его чуть уважительно, чуть боязненно, чуть почтительно — Леха. Он был молчалив, неуклюж и, наверное, добродушен.

Разные бывают на свете добродушные люди.

Над одним можно при случае посмеиваться или, как говорится, подтрунивать. И они, эти добродушные здоровяки, снисходительно доставляют другим этакое удовольствие. Быть может, он, здоровяк и увалень, хотел бы порой что-то добавить в общее вокруг веселье, но ничего такого особенного у него не получается, что, конечно, только подливает масла в огонь, а он лишь виновато и беспомощно улыбается, позволяя другим в то же время хохотать во все горло.

Есть добродушные «себе на уме». Это балагуры. Такой сидит в общем кругу, разрешает другим плести о себе были-небылицы; он и сам к месту присыплет побасенку или присказку, он и сам пройдет по самому себе для общего веселья и задора, и сам со всеми загогочет над собой. Но вот неприметное движение, вот одно-два вроде невинных и наивных словца, меткая шутка — и вдруг оказывается, что в дураках остался сам насмешник.

Есть добродушные с умыслом. Это из тех, про кого недальновидные и неумные люди говорят: рубаха-парень. Такой будто все готов отдать для тебя, лучшего друга, для всех вас, которые вот здесь вокруг: бы только смотрите, какой я весь нараспашку, а ну!.. Но у такого добродушного своя рубаха всегда ближе к телу своему.

Разные бывают добродушные. Леха, наверно, был из разных. Совсем из разных, из тех, что не поймешь. Потому в цехе его чуть-чуть сторонились. К нему не лезли с шутками. Никаких шуток Леха не принимал. Но в то же время никто не мог и пожаловаться, что Леха чем-то его обидел. Леха никого не обижал. Леху же обижать никто не решался. За ним и держалось: нелюдим. Кто знает, кто может сказать, почему Леха был такой?

Да, собственно говоря, и не в этом дело — шла война.

Шла война, и люди работали у своих станков ежедневно, без праздников и без выходных, каждый божий день по двенадцать часов, а то и более того. Кому нужно было лезть к Лехе с вопросами, с праздными и ненужными вопросами, когда и своих забот по горло? Мало ли что у человека. Характер такой непутевый. Или что-то еще. Мало ли. Вот если человек свалился у станка — это совсем другое дело. Война. Напряжение. Правда, оно не такое, как там, на огневой, не от атаки к атаке. Но, может быть, с иной стороны, оно такое же, это напряжение: изо дня в день, изо дня в день, без выходных и праздников, без всякого близкого просвета… Война — она повсюду война, как ни оглянись.

Такой был Леха. Здоровенный парень, плечистый, мускулистый и неповоротливый. Продираясь через переполненный трамвай, Леха оставлял за собою людей с помятыми боками и отдавленными ногами. Но Леха не извинялся. Леха был молчалив. Он считал, что из-за таких пустяков не стоит даже оборачиваться. А когда Леха шел, к примеру, по столовой, официантки с подносами старались благоразумно обходить его стороной. Но, как ни странно, они бросали весьма ласковые взгляды на Леху, на его плечистую фигуру. Все эти взгляды Леха оставлял без всякого внимания.

А возле своего токарного станка Леха словно преображался. Нет, как и прежде, он был увальнем. Но что-то происходило в Лехе. Движения его становились удивительно соразмерными и легкими. Мало сказать, что станок повиновался ему. Станок боялся Лехи и вроде понимал каждое его движение.

Именно сюда, в инструментальный цех, к токарному Лехиному станку, каждый день ровно в пять приходил Ленька. Он осторожно проходил по пролету и робко останавливался неподалеку. И смотрел, как Леха работает. А Леха медленно приподнимал голову, медленным взглядом скользил по тщедушной фигурке Леньки и снова нагибался к резцу. Ленька же снова распрямлял плечики.

Ленька работал в корпусном цехе на опиловке и зачистке литья. Но неведомая сила тянула его к станкам, шестеренкам, горячей кудрявой стружке.

Почему именно к Лехе тянуло его, а не к кому-то иному? Быть может, маленького и щупленького Леньку безотчетно манила плотная фигура Лехи, его твердая хватка, его сильные руки? Но Ленька боялся Лехи. Он всегда останавливался поодаль. Останавливался и жадно наблюдал за тем, как Леха работает.

Постепенно Ленька стал разбираться в металлах. Больше всего ему нравилась латунь: она вилась из-под резца такой кудрявой! А что касается чугуна с его вечными капризами, то Ленька его просто не выносил!

Время шло, Ленька приходил и смотрел, а Леха не обращал на него никакого внимания.

Но однажды Ленька не пришел. Не пришел он и на другой, и на пятый день. Леха удивился. Потом вроде встревожился. Целую неделю не появлялся Ленька. Когда он наконец негромко кашлянул возле станка, Леха поднял голову и спросил:

— Зачем не приходил?

Ленька был так поражен, что ответил не сразу.

— Бюллетенил.

Голос его даже охрип.

— Так, — сказал Леха.

И больше они ничего не сказали. Это был первый их разговор. На том он и закончился. Но стало заметно, что с той поры Ленька осмеливался подходить к станку на два шага ближе, чем это было раньше. И еще Ленька с молчаливого позволения Лехи стал говорить робкое и еле слышное «здравствуйте, товарищ Леха». Но после, как и прежде, стоял молча и только наблюдал.

Леха между тем и сам приглядывался к Леньке. Как время от времени не взглянуть на углана, который торчит совсем близко от тебя и смотрит широко распахнутыми глазами? Чем-то этот пацанчик сумел заинтересовать его. Молчаливой робостью своей? Или безмолвным восхищением той работой, которую привычно, споро и умело делал Леха? Или было еще что-то такое, что словами и не сказать?

Проще всего было бы спросить. Остановить на минутку станок свой, размять плечи — и спросить. Или же, наоборот, так гаркнуть на зеваку, чтоб мальчишка от испуга присел и позабыл сюда дорогу. Но в том и дело, что Ленька не мешал Лехе. И может быть, если бы Леха основательно поразмыслил над этим, он пришел бы к мысли, что Ленька, наоборот, приносит с собой что-то такое, что помогает ему, Лехе, и что в жизни его появилось что-то светлое, правда неосознанное и непонятное.

А верней всего виной были широко распахнутые глаза Ленькины — голубые и чистые детские глаза, полные зависти и восхищения. И еще в этих глазах угадывалась совсем недетская печаль.

Как можно было заключить по внешнему виду, Ленька не был ни ремесленником, ни фэзэошником. Одежонка на нем была не форменная. Затасканная, на все случаи жизни, телогрейка, потрепанные штаны неопределенного цвета и большие, почти мужские грубые башмаки, зашнурованные латунной проволокой. Не было заметно в то же время, чтобы он жил в семье, — у семейных эвакуированных, как бы худо им ни жилось, вид все-таки почище. А впрочем, сколько вот таких разметала война беспощадно.

Но и «доходягой» Ленька не был — это заметно по лицу: руки грязные, потрескавшиеся, в ссадинах и царапинах — неумелые и слабые рабочие руки, лицо же хоть и бледное, изможденное, однако, видно, по утрам мытое. А «доходяга», как известно, начинается с двух вещей. Начинается с того, что человек наедает со своей хлебной карточки на несколько дней вперед, где только можно и как только можно, и потому он постоянно голоден: он шныряет по столовкам и пробивается чем только можно. И от такой неуверенности и неопределенности он голоден вдвойне. А потом постепенно начинается апатия, ему лень утром умыться холодной водой, лень пришить пуговицу или залатать прореху. И человек опускается, доходит до потери своего доброго облика, становится «доходягой».

Однажды Леха щелкнул рубильником, с облегчением выпрямился и повел широченными плечами. Неторопливо достал из кармана жестянку с табаком и так же неторопливо свернул папироску. При этом он пристально и раздумчиво разглядывал Леньку. А Ленька под его взглядом невольно поеживался, притаив дыхание. Он понял, что Леха сейчас заговорит. И действительно, прикурив, Леха спросил:

— Куришь?

— Не-ет, — поспешно ответил Ленька.

— Это хорошо.

После долгого молчания Леха спросил:

— Отец, мать — есть?

— Отец воюет, а мать — там.

— Где — там?

— А у немцев, — удивленно ответил Ленька. — А меня со школой вывезли.

— Так, — сказал Леха. Расспрашивать он явно не умел.

И они опять надолго замолчали. Леха покопался в своей инструментальной тумбочке, вынул большую вареную картофелину и спичечную коробку с солью.

— Будешь?

— Вам себе надо…

— Бери, тебе говорят!

— А, ладно! — с отчаянностью сказал Ленька.

Взяв картофелину, вернулся на свое обычное место и, торопливо прожевывая, но стараясь не жадничать, спросил:

— А вы, товарищ Леха, воевали?

Леху словно передернуло. Зубы его стиснулись, на скулах проступили желваки. Он что-то хотел сказать, но только медленно растер каблуком окурок и повернулся к станку. И Ленька вдруг понял, что не надо было, совсем не надо было задавать такой глупый вопрос.