Владимир Черненко – Спасибо, друг! (страница 9)

— Ну?

Ленька только кивнул головой. Дыхание у него перехватило. Он положил дрожащую руку на рычаг. В эту минуту ему захотелось сказать Лехе что-то самое нужное, самое главное в жизни. Он поднял на товарища глаза и сказал:

— А ведь наши дня за два дойдут и до Красных Песков. Как, дойдут?

— Дойдут! — уверенно ответил Леха.

Светлый берег

В шинели и шапке, с вещевым мешком и маленьким чемоданчиком у ног, лейтенант стоял на площадке вагона, жадно курил и смотрел в окно. За стеклом мелькал заснеженный кустарник, за ним плыли сосенки, а за полями, покрытыми глубоким снегом, на дальних холмах темнел лес. Между соснами мелькали домики, с грохотом оставались позади платформы. Он узнавал эти места — и не узнавал их. Слишком людно стало, слишком заметно прибавилось строений, появились высоковольтные линии с паутиной заиндевелых проводов, вдалеке по дымам угадывались заводские трубы, которых не было раньше…

Вагон как будто поднялся в воздух и поплыл все выше и выше над вершинами сосен, словно собираясь взлететь. В окне, гулко перекрещиваясь, замелькали узорные балки.

— Вот она, Кама!

— По мосту идем, товарищ лейтенант. Пройдите в вагон.

Лейтенант с досадой обернулся. Позади стояла молоденькая проводница со скрученным флажком в руке. Он ничего не ответил и снова отвернулся к окну.

— Ох уж эти военные! — сказала проводница, ни к кому не обращаясь. — Слова им не скажи. Каждый — фронтовик, каждый из Берлина.

— Не из Берлина я, — хмуро проговорил лейтенант.

Ему хотелось быть сейчас одному, поэтому и ушел он из вагона задолго до остановки.

— Ну что? — сказал лейтенант, чувствуя, что проводница все еще стоит у него за спиной. — Штрафовать, что ли, будем? Сходить мне сейчас, понятно?

— Домой, верно? — с неожиданным участием спросила она.

— Домой.

— Хорошо!

— Неплохо, — подтвердил лейтенант.

— Насовсем?

— Насовсем.

— Отвоевался, выходит? К отцу, к матери?

Лейтенант, не глядя на нее, отрицательно покачал головой.

— Жена, поди, ждет молодая?

— Не довелось.

— Все вы, лейтенанты, неженатые.

Он обернулся к ней на минутку.

— Это что — из личного опыта?

— Дурной! — сказала она, ничуть не обижаясь.

А лейтенант вновь прильнул к стеклу и, не оборачиваясь, поманил рукой:

— Смотри сюда, смотри!..

Он приоткрыл дверь и даже захлебнулся, — не то от хлынувшего ветра, не то от чего-то такого, что непроизвольно стиснуло ему горло. Шапка у него сползла на затылок, волосы щекотно метались по лбу. Но он не ощущал холода.

Перед ним по высокому светлому берегу замерзшей реки широко раскинулся родной город. Январское заходящее солнце ярко светило, и почти невозможно было точно определить, где кончаются заснеженная земля и покрытые снегом крыши и где начинается палевое небо. И сам город, возникший на светлом берегу, показался лейтенанту отсюда, сверху, таким же светлым. Только совсем вдали над заводскими трубами неподвижно висело марево сизого дыма и пара.

— Ты только посмотри! — вырвалось у него.

Его настроение невольно передалось проводнице. Она изо всех сил всматривалась вдаль, стараясь разглядеть то, что открылось взору лейтенанта. Но перед нею были обычные городские строения, в беспорядке спускавшиеся к реке.

Она немало перевидала городов — и больших, и малых — и привыкла встречать их чуть ли не равнодушно, они были для нее лишь остановкой в пути.

— А вон там — видишь? — между тем говорил лейтенант. — Левее того большого, с красными полосами… Мой дом. Не видишь? А я вот вижу!

И невольно ему вспомнилось где-то читанное или слышанное: «Родной дом издалека видно». Но сразу же подумалось: «А родной ли он мне?»

Проводница все всматривалась вдаль и, чтобы сделать военному приятное, сказала:

— Это вон тот? Вижу, вижу…

— Ничего ты не видишь, — добродушно возразил он.

Когда поезд остановился у серого приземистого вокзала, лейтенант весело улыбнулся проводнице и сказал, движением плеча поправляя вещевой мешок:

— Доведется бывать в нашем городе — милости прошу в гости. Чаем угощу!

Проводница засмеялась. Лейтенант пошел по перрону, потом обернулся и, увидев, что она смотрит ему вслед, помахал свободной рукой и крикнул:

— С пряниками!

Все еще продолжая улыбаться, он шел и жадно смотрел по сторонам. По широким каменным ступеням — а эти ступени порядком стерлись за четыре года! — он спустился на привокзальную площадь. Под карнизом деревянного пакгауза висело летнее вылинявшее полотнище, славившее воинов-победителей. На трамвайном кольце звенели вагоны, пестрые от фанерных прямоугольников, заменяющих стекло.

Трамвай медленно тарахтел по длинной главной улице. В вагоне в этот час было просторно, но лейтенант стоял на задней площадке и смотрел сквозь продышанный кем-то до него кругляшок в морозном стекле. Смотрел — и не переставал удивляться: как все изменилось и как, в сущности, мало изменилось. Как это обычно бывает после долгой разлуки, дома казались ему ниже и темнее, окна более тусклыми и маленькими, тротуары узенькими. И уж, конечно, никто за эти годы не красил домов и заборов. И все-таки ему были радостны эти встречи.

На знакомой остановке он вышел, повернул налево и пошел вниз. Это были совсем родные места, а там, за взгорьем, — Кама.

И вот этот угол — памятный особо. На этом углу, возвращаясь из школы, впервые подрался он с Митькой Пестриковым. В тот раз причиной был складной ножичек. После драки они вместе спустились к реке — замыть кровь, щедро размазанную по лицам, и стряхнуть пыль, чтобы дома не было взбучки. Там же, на реке, в солнечный июньский день — это уже много-много после, — он впервые взглянул Любке в глаза и поразился: до чего же они хороши! Они, ее глаза, на солнце то мерцали, то притаивались в глубокую тень и становились бездонными.

Любка жила через два дома от них, он встречался с нею чуть не сто раз на день — и никогда такого не замечал. В тот раз она сидела на днище опрокинутой лодки и, подперев щеки ладонями, смотрела куда-то вдаль. Он подкрался неслышно, чтобы напугать ее, но Любка неожиданно обернулась и взглянула в его глаза так, что он остановился. Ничего вроде бы не произошло. Но вдруг почему-то увидел он ее совершенно иной, и не только глаза ее. Совсем иными увиделись теперь ее загорелые руки с еле заметным светлым пушком, ее голенастые ноги в ссадинах и цыпках, ее линялое ситцевое платьишко, которое чуть заметно топорщилось на груди. Все это он видел не раз, но не так, как в этот солнечный ветреный день. Он был поражен — и он отступил. Он ничего не знал, но понял, что Любка с этого мига уже не прежняя Любка.

После этого он старался обходить ее стороной, а если и решался подойти, то страшная робость овладевала им, и он приближался к Любке с остановившимся, казалось бы, сердцем. Лукаво и призывно глянув на него мерцающим взглядом, она, молча улыбнувшись, проходила мимо, она совсем бесшумно исчезала — так ему казалось, — и тогда сердце его начинало бешено колотиться. Но окликнуть, догнать, задержать Любку у него не хватало мужества. Не хватало решимости заговорить с Любкой и у Митьки Пестрикова.

Но с Митькой они избегали разговоров о Любке.

Потом все это прошло. Так он внушал себе. Может, само по себе выветрилось, может, война заслонила. Он почти не вспоминал о ней там за все эти четыре года. Так только, иногда…

А вот и ее дом. Лейтенант невольно замедлил шаги. Ему вдруг до боли захотелось, чтобы Любка вышла на крыльцо. Он живо представил себе, как девушка в полушубке и валенках, закутанная белой шалью, появляется на порожке и, слабо ахнув, замирает, — а около палисадника он, потемневший от порохового дыма, пришедший на этот светлый берег через черт знает сколько земель!

Лейтенант смутился и прошел мимо, заставив себя не заглянуть в окна.

А вот и знакомые с детства ворота. Несколько шагов по маленькому, занесенному снегом дворику, три скрипучие ступеньки — и он остановился перед старой потемневшей дверью. Нетерпеливо подергал звонок. Наверху стукнула дверь, по ступенькам послышались медленные, осторожные шаги.

Он почувствовал, как у него отяжелели ноги. Он не мог ждать. Хриплым голосом он проговорил:

— Открой, Катя…

Он слышал, как сестра шарила по косяку и доскам, отыскивая в полумраке задвижку, дергая дверь и снова шаря, — ей хотелось сделать это быстрее. В конце концов, легонько скрипнув, дверь открылась и в ее темном проеме показалась сестра. Прислонясь к косяку, она молча протянула морщинистые руки навстречу брату. Он медленно стянул с головы шапку и прижался своей колючей щекой к ее мокрой от слез щеке. С неосознанной болью он чувствовал под своей рукой ее острые плечи, ее беззвучное рыдание.

— Перестань, перестань, что ты… — бормотал он прерывающимся голосом. Она молчала, только плечи ее вздрагивали. Придерживая ее за локоть, он помог ей подняться по ступеням. Они вошли в кухню. Она тяжело опустилась возле плиты на табуретку и обеими руками прижала к глазам белый с каемкой головной платок. Он тихо поставил чемодан на пол, осторожно опустил с плеча вещевой мешок и остановился, не зная, что сказать.

— Господи, да что же ты ничего не написал? — Она отняла платок от глаз. — Прости меня.

Он неловко провел ладонью по ее голове, тронутой сединой.

— Перестань, Катя, не надо…

Она вдруг засуетилась, схватила посудное полотенце: