Владимир Черненко – Спасибо, друг! (страница 10)
— Разболокайся, Толя. Проголодался, поди, с дороги?
— Я бы лучше умылся, — сказал он, вешая шинель на крюк, где когда-то обычно висело его школьное пальтишко. — И побриться… есть горячая вода?
— Умойся, умойся, а я покуда стол накрою. Мыло там, на полочке, ты знаешь. Степана-то Артемьевича дожидать будем?
— А как же!
— Тебе к лицу форма, — вдруг сказала сестра.
Он невольно усмехнулся:
— Кому она не к лицу!
Все еще улыбаясь своим мыслям, он широким жестом набросил китель на спинку стула. Дружно звякнули медали. Сестра оглянулась:
— Пошто так?
— Прощаться теперь буду с формой.
Она взмахнула рукой:
— Где ныне новую-то одёжу найдешь?
Он усмехнулся:
— Заработаем!
Умывшись и распотрошив свой рюкзак, он сел к столу, покрытому все той же клеенкой, синей в клеточку, но теперь потертой и обмякшей. Взбил мыло и долго, чрезмерно долго растирал пену на подбородке. Сестра сидела напротив, подперев лицо ладонью, и смотрела на него добрыми усталыми глазами. Ему было немного не по себе от этого взгляда, но сказать ей, чтобы она ушла, он не мог.
Он протянул ей ремень:
— Подержи, пожалуйста.
Она с готовностью взялась за пряжку. Он принялся править бритву.
— Толя, — сказала она, — что я хотела сказать… Ты у нас как сын был. Своих-то у нас со Степаном Артемьевичем нету… Но как ты теперь?.. До войны не в ладах жили вы с ним. Ты мальчишкой был — что с тебя возьмешь? А Степан Артемьич мой тоже с характером. Вот и найдет, бывало, коса на камень. А я между вами…
— Ничего, — сказал он. — Изладимся.
Тренькнул звонок. Лейтенант отложил бритву и по-военному встал.
— Он?
— Не его рука.
Она сходила вниз, вернулась и опять села у стола.
— Соседка.
— Расскажи, Катя, как вы здесь жили?
— Как жили… Выжили… Что говорить, солоно приходилось нам, Толя… Я тоже в цехе тележку с деталями катала… А про Степана Артемьича и говорить нечего!
Она оживилась и стала рассказывать, иногда замолкая и прислушиваясь. А он, орудуя бритвой, изредка спрашивал:
— Где сейчас Васька Пастухов? Еще не вернулся? А Витька? Погиб? Глебка — тоже? Что пишет Семен Прохорович? Не думаешь ли уйти с работы — теперь жизнь пойдет полегче. А-а, как только карточки отменят…
Растирая лицо горячим полотенцем, он, будто между прочим, спросил:
— Да, кстати, где Митька Пестриков?
— На заводе. Бронь ему была. Мастером теперь Митрий.
— Вот как, — сказал он.
— Орден за свою работу получил. Женился. Запрошлым летом. Славную такую взял, баскую…
— Женился? — переспросил он. — На ком?
Снова раздался звонок. Она вскочила:
— Он…
Лейтенант быстро надел китель, застегнулся на все пуговицы. Слышно было, как внизу стукнула задвижка. Донеслись невнятные голоса, лестница заскрипела под тяжелыми шагами.
— Где он? — послышался знакомый бас.
Лейтенант по военной привычке опустил руки по швам.
Грузные шаги все приближались.
— Все, что в печи, на стол мечи, понятно?
Степан Артемьич, войдя, повесил пальто, молча и грузно подошел к лейтенанту — коренастый, тяжелый, плечистый. Они обнялись, расцеловались в обе щеки, и лейтенант почувствовал запах горелого металла. Обнялись крепко — и разняли руки.
— На кухне накрывать или в комнате? — суетливо спросила Катя.
— Не знаешь? — ответил хозяин.
Она засуетилась еще больше, накрывая на стол и перенося посуду из кухни в горницу. Мужчины стояли на ее дороге, и она старательно их обходила.
— К нам, значит…
— К вам, Степан Артемьич.
— Работать?
— Работать, Степан Артемьич.
— Так, так… Отвоевался?
— Так точно.
— Это хорошо. Давно пора.
— Это верно. Давно пора.
Она позвала их:
— Милости просим.
Лейтенанту показалось, что от белой наглаженной скатерти в комнате стало прохладней.
Степан Артемьич сидел, низко нагнувшись над столом, неторопливо выпивая и закусывая. Разговор шел медленный, хотя в графине заметно поубавилось. За окном давно и густо стемнело.
— Что делать думаешь, Толя? — спросила сестра.
— Что мне делать остается? На завод пойду.
Она тихонько кивнула в сторону Степана Артемьича, сказала:
— Спроситься надо. Посоветоваться.
— Я так думаю, — сказал лейтенант. — Первое время я у вас поживу. Как, Степан Артемьич?
Тот поднял голову:
— А потом?