Владимир Черненко – Спасибо, друг! (страница 55)

А кроме всего того он принес в себе незатухающие воспоминания о великой битве.

Эти воспоминания бередили раны и душу.

И они же сделали его художником.

Писать он начал поздно. Годы ушли на то, чтобы разобраться в самом себе.

Он был талантливый человек, об этом уже говорилось. Талантливому человеку талант зачастую дается не один. Попробуй разберись в этом брожении — когда хочется делать одно, и другое, и третье. Его одолевали желания — и рисовать, и петь, и писать.

Заложенное от природы так и бродило — а где выход?

Прошли годы, прежде чем главное и основное проявилось явственно.

Сначала он считал, что его призвание — быть художником. Окружающий мир во всем великолепии красок, цветов и линий просился на бумагу и холст. Он пробовал себя в пейзаже, натюрморте, портрете. Он работал оформителем стендов в местном краеведческом музее, был декоратором в театре. И он рисовал. Для себя.

Орудовать кистями и карандашом ему, с искалеченной рукой, было трудно. Первое время, пока не размялись уцелевшие пальцы, он привязывал карандаш к изуродованной кисти — и так и работал, пока не начинала неметь рука. Он любил живопись и не расставался с красками до самых последних своих дней. Комнатушка его была увешана этюдами и набросками, несколько работ находится в экспозиции картинного зала музея. И поверьте, среди них есть неплохие, очень неплохие.

Видеть — он умел.

Он любил петь. У него был великолепный баритон и тонкий слух. Он пел в художественной самодеятельности, получал свою долю аплодисментов, премий и похвальных листов. Он пел дома для матери и для своих друзей, и тогда к низенькому домику неслышно собирались соседи и соседки и, притаив дыхание, слушали.

Но все это было не главное. И он понимал это.

Не находя себя, он много мучился… Мучил себя, приносил неприятности и страдания близким своим. Было бы неверно умолчать о его срывах. Давали знать себя истерзанные войной нервы, неудовлетворенность собою, неустроенная жизнь и скудное существование на случайные заработки… В маленьком городке секретов нет, в нем все известно о ближнем твоем, особенно его промахи и неудачи. Пересуды досужих обывателей доставляли ему немало горьких минут.

Но с той поры, как Анатолий нашел свое главное, он стал иным человеком. Тем человеком, который встает ныне перед нами со страниц его произведений.

Это случилось не сразу.

Со временем все более властно охватывали его воспоминания о пройденном и пережитом. Перед глазами как живые вставали боевые друзья и подруги — те, с которыми он прошел по трудным, страшным и героическим дорогам войны.

Все его чувства обострились.

Он  в и д е л  лица друзей своих — гневные и радостные, скорбные и смеющиеся. Он видел лица, он понимал их характеры, он догадывался об их прошлом и проникал в их будущее. Он видел их, как они были в бою, он видел их в покое, он видел их в мирной жизни.

Он  с л ы ш а л  их голоса, слышал гул войны, слышал робкий шелест листьев в минуты передышек между схватками.

Он  о б о н я л, он чуял запахи пороховой гари, пшенной каши из солдатского котелка и тот невообразимый аромат лугового разнотравья, когда лежишь, уткнувшись лицом в траву перед последним броском на врага.

Он  о щ у щ а л  на ладони шелковистые теплые девичьи косы, и холодок автомата, и тугое горло противника в рукопашной схватке.

Он  ч у в с т в о в а л  бензиновый вкус воды из канистры, и первой в жизни махорочной самокрутки, и солоноватой крови, и горькой полынной дорожной пыли, и приторного трупного смрада…

Весь мир с его красками, звуками, запахами, мир с его горестями и радостями, смертями, любовью, трусостью и героизмом — этот мир зримо вставал перед ним.

Этот мир надо было передать. Передать можно было только словом, только на бумаге. Он стал писать.

Как он писал? Как и все начинающие — по ночам.

Первой укладывали в постель маленькую дочурку. Потом неслышно засыпала жена. Мать некоторое время ходила, шлепая мягкими туфлями и позвякивая посудой, затем утихомиривалась и она. Тогда он присаживался на кухне к столу, накрытому старенькой клеенкой, и плотно исписывал страницу за страницей в голубых ученических тетрадках. Ему не мешал даже пьяный сосед, который чуть не каждую ночь скандалил за тонкой перегородкой.

Тетрадные листки исписывались плотно, с обеих сторон. Тетрадки были ученические. В них писалось легко и быстро.

Только потом стало медленно и трудней. Но к тому времени он стал работать не в тетрадках. Мастерство уже распахнуло дверь в его кухоньку и вот-вот собиралось переступить порог…

Передо мною на столе его книги. Это те книги, которые Анатолий так и не успел подержать в своих руках. Они вышли после.

О Великой Отечественной войне написано немало книг. Подвиг народа воссоздан в лучших произведениях советских писателей. Анатолий Баяндин сумел сказать о войне  с в о е  слово.

Он сходился с людьми легко и свободно — он любил людей. Это помогало ему воевать, находить фронтовое беззаветное товарищество. Именно поэтому такой человеческой любовью проникнуты и его книги.

Немало дурного было сказано злыми языками о девушках на войне — санитарках, связистках, зенитчицах. А он рассказал о них в своей повести «Девушки нашего полка» ласково и целомудренно, — и не надо забывать, когда это было написано. Он рассказал о большой любви Андрея Копылова и Веры Берестневой, поведал о задиристой Фариде, о мужественных Нине и Розе, так и не доживших до радостных дней победы. Он написал о подвиге боевых подруг, наравне с мужчинами разделявших все тяготы и ужасы войны. В этой книге, как и в повести «Отчаянная», он показал их нам, читателям, настоящими девушками, «без всякого подвоха», друзьями и товарищами в беде и в радости.

В повести «Сто дней, сто ночей» — памятная всем Сталинградская битва. И в этой книге в полный рост встает молодежь — Дмитрий Быков, от лица которого ведется повествование, его друг и напарник Сережа Подюков, молодые командиры Ткачев и Федосов и многие другие. Суровая фронтовая судьба бросила их в самое пекло войны. На их плечи легли невероятные испытания. Но они сделали главное — они выстояли. В этом пафос книги.

В повестях своих, в военных рассказах — всюду у Анатолия Баяндина своя основная тема, свой основной герой. Главный герой его произведений — солдат. Тот, что сражался на самом-самом переднем крае, — как и он сам, Анатолий. Этот солдат принимал на себя яростные удары врага и столь же яростно отражал их. Он, этот солдат, быть может, не всегда мог видеть всю картину великого сражения, но он хорошо знает свой воинский долг и понимает его величие.

Митя Быков и Сережка Подюков — одногодки и добровольцы, они совсем еще мальчишки. Трудно им. Они рано повзрослели и посуровели. Но мальчишеское так и бурлит в них. Это хорошо подметил Анатолий Баяндин. В этом, пожалуй, самое главное.

Вот он пишет сурово, почти сухо:

«Садимся на камни и молчим. Ни говорить, ни думать не хочется. Я спускаюсь к воде и ложусь на гальку. Пью жадно, большими глотками. Вода пропитана нефтью, холодом и чем-то паленым… Ракеты вырывают из темноты куски кручи. За Волгой грохочут реактивные минометы. Мины с таинственным шорохом летят над нами… Мы отдыхаем через каждые сто метров. Случается, что кто-нибудь из нас спотыкается и падает. Тогда мы останавливаемся и ждем».

«Все, что мы могли сделать для погибшего, — это затащить его в вестибюль и положить рядом с Митрополовым. Бондаренко прикрыл лицо убитого его же пилоткой. Никто из нас не проронил ни слова».

Но вот передышка между схватками — и сразу меняется настроение, меняется авторский стиль.

«У нас на троих два котелка. Когда батальонный повар Костя разливает по котелкам пшенку, мы садимся вместе и едим сначала из одной, потом из другой посудины, так лучше и сытнее, потому что Семушкин часто мается животом и много не ест».

Но вот еще:

«Нам с Сережкой слишком много досталось, гораздо больше, чем положено человеку в жизни. Мы стали не по летам серьезными и злыми, не по летам научились понимать то, что в мирное время нормальный человек усваивает только к тридцати — тридцати пяти годам…»

Анатолий Баяндин сумел рассказать о подвиге просто, без навязчивости — под стать своим героям.

Он погиб не на войне, не в уличной сталинградской схватке, не в дальних странах, куда забрасывала его война, и не на вражьей земле. Он погиб тихим апрельским вечером на улице родного Кудымкара от руки трех молодых негодяев. Им бы, семнадцатилетним, учиться да работать, влюбляться да цветы девушкам дарить…

Нет, не погибла песня!

Анатолий Баяндин не успел написать всего, что мог. Книги его живут без него. Они есть, и они живут. У книг своя жизнь.

Время идет. У времени есть хорошая особенность: отметать все ненужное и дурное и оставлять хорошее и главное, что мы хотим сохранить, вспоминая человека и его дела на земле. Мы, к счастью, более помним то хорошее, что человек сделал в своей жизни.

…Об этом мы и говорили в ту памятную соловьиную ночь, бродя по весеннему Кудымкару.

Придорожный подсолнух

Чаще всего в повседневности мы звали его просто и доверительно — Афоня. Иной раз, при необходимости, — Афанасий. И уж, конечно, при полной официозности — Афанасий Лазаревич.

Он разбирался в этаких наших тонкостях, понимал их и принимал, как до́лжно. И отзывался соответственно случаю и необходимости. Но больше всего, как мне думается и как сейчас припоминается, он любил, чтобы к нему обращались именно вот так, по-дружески и по-молодому: Афоня. Тогда он весь словно бы распахивался. Потому, быть может, именно так мы его и звали.