Владимир Черненко – Спасибо, друг! (страница 57)
Он написал для них несколько веселых сказок.
Увлекательные, забавные и поучительные вещи происходят в этих сказках! Тут и птичьи суматошные дела-заботы, тут и всевозможные рыбьи скитания, тут и шутка о строптивом козленке, тут и великолепный спор столярных, плотничьих и слесарных инструментов о том, который из них на свете самый наиважнейший…
Много чего сказочного есть в этих сказках. Но и в сказках Афанасий Матросов остается верен себе. Он прежде всего художник реальный. Вот, к примеру, в его сказке-шутке «Кулики-весельчаки» рассказывается, как «у серебряной реки собирались кулики» и как они устроили пир горой — «приготовили сластей, привели к себе гостей». И потом:
Не правда ли, прелестная сценка?
Но любезней всего ему были басня, эпиграмма, шутка.
Нынче многие сочиняют басенки. Сочиняют даже те, кому это вроде бы и не пристало. Пуще всего строчат пародии. Легкость, что ли, внешняя, толкает бедняг на преступление? Пишут.
На первый взгляд, сочинить басенку — дело плевое. Дорожка разведана и протоптана, знай шагай себе. Зверей для басен сколько угодно. Сюжетов полно. Прописной морали вдосталь. И это очень, представьте, заманчиво… Иной раз для пущего интереса и приятной новизны эти поделки выдаются под рубрикой «Короткие басни», а то и «Мини-басни», а то и вовсе «Басни в прозе».
Афанасий Матросов пришел к басне своим собственным путем, естественным по складу характера и внутреннего темперамента. Усмешка и улыбка наполняют все его произведения. А уж в басне или эпиграмме — в них и подавно.
Начинал он, как уже говорилось, еще до войны. А в ту пору, сами знаете, басня провинциального поэта была в диковинку. С его стороны это был шаг определенной смелости или наивности. Но он не мог иначе. Сочинять были и небылицы он приловчился еще в детстве, подражая деду своему, известному на всю деревню выдумщику и балагуру.
Лучше всего, думается мне, удавались Афанасию экспромты. Казалось, они возникали у него непроизвольно. Наверное, порой это так и было. Право, очень хочется верить, что эти летучие строчки так и явились к нему в совершенно законченном виде — цельные, готовенькие, вот они, мы, берите…
Бывало, разгорится в нашей компании запальчивый разговор, один перебивает другого, все торопятся высказаться. Афанасий же сидит в сторонке, помалкивает, прислушивается. Потом вдруг заулыбается, кашлянет, словно прося внимания, и скажет свое. Две или четыре строчки. И, глядишь, спор забыт, он исчерпан.
А его шутка-прибаутка потом еще долго будет раздаваться эхом — в чужих устах.
Он не заботился о своих строчках. Он не спешил записать их на бумажку. Пусть, словно говорил он этой своей небрежностью к собственным самоцветам, пусть. Если, — будто бы говорил он тем самым, — если и впрямь хлестко получилось, то запомнится и не затеряется, а если неважно получилось, то так забвения и заслуживает.
Много таких шуток ходило по белу свету в свою пору. Иные из них возвращались к нему же, будто сочиненные кем-то другим. А он только посмеивался: пожалуйста, мне не жалко, у меня их полна пазуха.
Он умел подмечать, и он умел думать. В нем было много доброты, но в нем было и много милой беспощадности. Бывало, отведет в сторонку, улыбнется с хитринкой, неумело пристроит на крупный свой нос очки (он, охотник и скиталец, так и не мог, кажется, к очкам привыкнуть), развернет бумажонку: «Понимаешь, мне тут про тебя сочинилось… ты не обижайся… шутка… сам понимаешь…»
Эти шутки не всегда были безобидны. Известно, это когда шутят про твоего соседа или знакомого — тогда это действительно очень даже забавно и весело…
Вот одна из эпиграмм, нацеленная на автора, который, обладая большой настырностью и пробойностью, не обладал, увы, равноценным этим качествам талантом:
Об одном почтенном авторе, книги которого отличались тем, что они были толсты, длинны и скучны:
Об одном газетном борзописце с весьма большими претензиями и гонором, мнившем себя заправским фельетонистом:
Издавалась у нас в свое время хорошая ведомственная газета под названием «Лесник Прикамья». Народ там, в редакции, в ту пору подобрался молодой, отчаянный и талантливый. Но вот однажды случилась беда. В очередном номере своей газеты ребята, что называется, наломали дров. Над виновниками нависла серьезная угроза. Сотрудники загрустили… Давний друг и постоянный автор этой газеты Афанасий Матросов не преминул их подбодрить:
Но в басне, как мне кажется, поэтическое мастерство Матросова достигло наибольшей высоты. Сколько бы, к примеру, ни читал я и ни перечитывал басню «Кот на базе», каждый раз нахожу в ней все больше новых красок, тонкого и умного юмора, точнейших деталей.
Вообще-то говоря, это банальная история. Перескажи ее на словах — она в лучшем случае только улыбку вызовет, не более. В самом деле, подумаешь, какая беда, — «из дома выгнали Кота, за то, что в воровство пустился. При этом Кот усов лишился и даже кончика хвоста». — Ну и что, спрашивается? Да ничего серьезного, кроме того, что «иной бы удавился сразу, но этот Кот совсем не тот. Ушел, пристроился на базу — и припеваючи живет». — И вот тут-то все оно и начинается! Все, казалось бы, знакомо, все так обыденно. Как в газетном коротеньком судебном отчете. Читать, право, было бы муторно. Не будь это сказано вот так:
Чего только стоят эти самые шестнадцать пар сапог на две пары ног! Но и коверкот с сапогами не предел для земного блаженства. Потому что —
Ничего не скажешь — прелести обворожительные. Причем, именно кошачьи прелести. Баснописец выдерживает заданную условность. Он верен ей и дальше: «Одну колбаской угостит, другую потчует сметаной…» — Кот, как вы понимаете, разбирается в лакомствах. Своим дамам сердца он не шоколад преподносит, не, тем более, цветы… И еще любопытнейшая подробность. Кошечки-то его разлюбезные, оказывается, различные. Одна, вероятно, помоложе, потому что ее кот «угощает». А другая, по всей видимости, постарше и повальяжней, ибо он ее «потчует»… Но, в заключение говорит автор, «всего рассказывать не стану, читатель пусть меня простит». Остается лишь в заключение, перед традиционными строками морали, воскликнуть с притворным восхищением и этакой, знаете ли, завистью: «Не жизнь — малина для Кота. Тут, брат, не жалко и хвоста!» — Точка. Портрет готов.
Мне не раз доводилось видеть, как встречает басни и стихи Афанасия Матросова рабочая аудитория. Помнится, были мы однажды в гостях у кизеловских шахтеров — в их стареньком деревянном санатории на берегу пруда. В маленьком зальчике народу было битком. Басни Матросова, по его просьбе, читал артист. Читал, надо признаться, превосходно. Но вот кто-то из зала выкрикнул: «Пусть сам Матросов читает!» И пришлось выйти ему самому. Совсем не артистическим голосом читал он одну басню за другой, а из зала просили еще и еще, хотя и видели, как ему трудно.
Конечно же, как бы ему, поэту, вдобавок к звонким стихам пригодился бы звонкий, эстрадный, трибунный голос! Но голос был потрачен болезнью.
У Афанасия, как и у многих пишущих и сочиняющих, не было пресловутой поэтической шевелюры и так называемого вдохновенного чела. Но как преображался он в подобные минуты! Самое изумительное было не только в его затаенной лукавинке, которая вдруг делала его привлекательным, нет, дело в том, что вслед за этим преображением следовало именно то, чего и ждали от него: фейерверк остроумия и поэзии, — словом, все то, что и составляло такое понятие: Афанасий Матросов.
Уметь сочинять книги это еще совсем не значит уметь зарабатывать деньги. У него не было ничего, кроме таланта. Он никогда не был литературным дельцом.