Владимир Черненко – Спасибо, друг! (страница 56)
Наверное, есть определенная правда в шутливых и горьких словах, сказанных кем-то, что истинный сатирик — это самый на свете добрый человек.
Афанасий Матросов был не только добрый человек и талантливый сатирик.
Он был поэт.
Впрочем, что греха таить, мы, его друзья-приятели, не всегда были настроены принимать его всерьез как поэта. Видимо, ореол шутника и остроумца был неотделим от него. Но не слишком ли часто и без особой на то необходимости, с бодрой улыбкой и похлопыванием по плечу мы говорили:
— Как там дела-то, Афоня?
В ответ Афанасий тоже улыбался. Хотя, возможно, именно в эту минуту у него не было особых причин для бодрых улыбок.
В жизни оно действительно бывает, что за личным своим делом-бездельем, за думой-бездумьем и не заметишь, насколько другому человеку трудно. Так и здесь. Афоня — и все. Сейчас Афоня опять отчудит. Сейчас Афоня такое выдаст.
И Афанасий выдавал. Это он умел. Этого ему было не занимать. У него всегда было «такое» наготове.
Едва он переступал порог, в комнате становилось словно бы светлее и веселее. Ничего не было в нем актерского и наигранного. В комнату он входил бесшумно и, я бы даже сказал, порою застенчиво. Более того, со стороны могло показаться, что он нелюдим и что на лице его не решится промелькнуть улыбка.
Но стоило ему ввязаться в разговор, кинуть первую шутку, как весь он преображался, становился обаятельным и одухотворенным. Он никогда не стремился смешить и развлекать. Это у него получалось само собой, непроизвольно.
А вот «басню о басеннике», легенду о простаке-забулдыге он и сам поддерживал. Сам о себе он беспечно и даже с удовольствием расшвыривал направо и налево такие заковыристые истории, что и пересказать их непосильно. В этих историях он, в его изложении, выглядел не героем, далеко не героем. Он сам добродушно подшучивал над собою.
Теперь невозможно разобраться, где в его байках была правда, где вымысел. Забавно — и все. Мы, заранее готовые к смеху, подзуживали: «А как там, Афоня, было у вас в тысяча девятьсот тридцать пятом году?» Даже небольшая разница в возрасте для молодого и здорового кажется большой, чуть ли не пропастью, чуть ли не вечностью. «Расскажи-ка нам, Афоня, как там было в тридцать пятом?»
Так же, как сейчас, многих из нас может молодой и бородатый спросить: «Послушай, старина, а как там это было у вас в пятьдесят пятом?»
Что поделать! Их тоже спросят, к тому времени уже не молодых и не бородатых: «А как там у вас было в семьдесят пятом?»
И будет хорошо, если им ответят так же шутливо, как отвечал, бывало, Афанасий.
Нет, он не был заброшен и одинок. Напротив, иногда ему для творческой работы не хватало именно хорошего одиночества.
Была у него, разумеется, семья, были, как и положено, родственники, были, само собою, друзья и приятели, были, наконец, коллеги-сочинители. Легион знакомых и полузнакомых. А также и прочих, как это и пристало. Была у него своя писательская известность, было читательское признание. Его басен и стихов ждали повсюду. Газеты малые и большие стремились заполучить от него новенькие произведения. Выходили у него в свет книжки, не часто, но все же выходили. Все, вроде бы, у него было.
Было — и не было.
Он редко жаловался. Только если уж совсем прижмет. А вообще он не хныкал и не сетовал. Ни на болезнь свою, горловую, лечению никак не поддающуюся, ни на бытовые неурядицы. Он, видимо, понимал, насколько вообще-то все это для других неинтересно. Словом, со стороны на первый взгляд казалось, что если и не совсем жирно у него, то по крайней мере сносно. Живет человек, как все граждане. Даже, понимаете, весело живет. Байки рассказывает. Пивком балуется.
Быть может, оттого и привыкли многие держаться с ним запанибрата, научились считать, что он развеселый и беспечный.
И вот потому в тот памятный летний день с такой пронзительной и неожиданной тоской вырвалось у него глухое признание:
— Я похож на придорожный подсолнух.
Стоит такой подсолнух на обочине вихлястой проселочной дороги, стоит одиноко, неприкаянно. Как он попал сюда? А никак. И в то же время очень просто. Шла-брела по дороге беспечная конопатая девчонка, лузгала семечки, обронила одно-два, и семечко, глядишь, зацепилось, принялось, и потянулся росточек к солнцу. Потянулся вопреки всему, всем невзгодам наперекор. И чего только не выпадало на долю этого подсолнуха! Конная повозка, а то и автомашина мимо промчится — окатит грязью из-под колес; мальчишка безалаберный пройдет — прутиком хлестанет и двинет себе дальше, беспечно насвистывая; случайный усталый прохожий на минутку приостановится и от нечего делать листок обломит, в пальцах своих жестких помнет… И все-таки стоит на обочине расхлябанной проселочной дороги упрямый подсолнух, забрызганный и заляпанный, общипанный и обломанный. Стоит — и тянется к свету, к солнцу, к солнышку — всем ликом своим лучезарным.
— Я похож на придорожный подсолнух.
Нет, пожалуй, он не сказал это так прямо. Я только передаю образ и смысл.
Сидели мы в тот раз на набережной Камы, пили пиво, разговаривали и посматривали вниз, под обрыв.
Это был павильончик на самой верхотуре. Баснописец Афанасий Матросов изредка забредал в этот теремок. Там и сидели мы в тот раз.
— По первой не чокаюсь.
Это сказал он, сказал свое излюбленное: понимай, как знаешь… Залпом, рывками, выпил, поковырялся вилкой в тарелочке, поковырялся без особого интереса.
А потом сказал те самые слова.
В тот раз я не придал им особого значения. Поэтический образ. Да и мало ли что мы говорим. Особенно вот так, за столиком. Мало ли, в самом деле?..
Сейчас я возвращаюсь к этим словам. И сквозь разнообразные свои и чужие воспоминания о нем, басеннике, сочинителе о самом себе всяческих небылиц, сейчас, когда нет его среди нас, я вижу в нем прежде всего поэта.
Поэта тонкого, душой деликатного, стеснительного в жизни, неприспособленного к житейской повседневности.
Вся его творческая жизнь была связана с газетой. Рабочий парень, кузнец, — и, надо сказать, неплохой кузнец, — он начинал стихами об индустриальном нашем Урале. То было время первых пятилеток. Строилась Магнитка, возводились Березники, обновлялся Свердловск, начиналась новая Пермь, расширялось рабочее Прикамье…
Молодые и полные сил поэты тех времен, естественно, стихи свои печатали в газете.
Владислав Занадворов. Борис Ручьев. Александр Каменский. Борис Михайлов. Александр Спешилов. Евгения Трутнева. Александр Бычков. Афанасий Матросов…
Тогда они начинали. Поэты первых пятилеток. Да и мало ли было их — и звонкоголосых, и безвестных. Но они делали свое дело. Они делали наше общее дело.
Газета. Газета и поэзия. Но в первую очередь — поэзия.
Газета вдохновляла Афанасия Матросова и кормила его, но газета же порой заставляла сочинять стихи, которые нужны именно сегодня, сейчас, сию минуту.
Через газету прошла почти вся его поэзия. Для нее, главным образом, писал он свои стихотворения, фельетоны, раешники, всяческие «штучки-дрючки». Он знал, что такое газета, и брался за всякую черновую работу, как рабочий. Он знал, что завтрашний номер газеты ждать не может, — и делал все. Газета есть газета.
Сейчас я перелистываю газетные страницы и книжки его, перебираю и перечитываю его стихи. Не все они хороши. Далеко не все они великолепны. Торопливость пера во многих из них так и чувствуется. И тут ничего не поделать.
И все-таки он поэт. Вот его некоторые строки. Беру как попало.
А вот как можно подметить такое, совсем весеннее: «Как у девочек косички, в ручейках сплелась вода». Или совсем очень осеннее: «В холодную лужу ныряют с разбега пушистые бабочки первого снега». Или зимнее, навеянное чем-то военным: «Детишки вытащили санки и суетятся у избы. Надели белые ушанки все телеграфные столбы. Сегодня в парке опустелом не слышно щебета с утра. Стоит березка в платье белом, как медицинская сестра». Не могу удержаться, чтобы еще не сказать его словами: «В студеной воде тростники купают белесые косы. И в желтый подол ивняки сбирают вечерние росы». И — как вздох:
Он любил родную природу, любил наш Урал. В лесу он отдыхал, вольно дышал, спасался и прятался от шумности. Он бродил по чащобе со своей великолепной двустволкой, зачастую вообще не изготавливая ее. Ходил, пока это было ему посильно и пока категорично не вмешались врачи… Помню, как однажды, чуть не плача, он, чтобы отрезать все пути для себя и соблазны, в один далеко не распрекрасный день распродал, от греха подальше, все свои охотничьи причиндалы.
По утверждению Паустовского, великий сказочник Ганс Христиан Андерсен побаивался ребячьего племени. Я верю Паустовскому. Действительно, в этом что-то есть.
Детишек сторонился и Афанасий Матросов. Он не умел с ними разговаривать. Он не умел с ними общаться, находить обоюдную забаву в их играх и затеях.
Быть может, это потому, что нескладность его внешняя отпугивала и настораживала ребятню. Это, по-видимому, он и сам понимал. Он любовался ими со стороны. Он любил ребятишек, и, конечно же, он, шутник, не мог не одарить их.