Владимир Черненко – Спасибо, друг! (страница 41)

На войне сражаются мужчины — в книгах Олега Селянкина тоже мужчины, солдаты решительного склада характера. Встречаются, разумеется, в его книгах, как и на войне, изредка женщины. Но как немного значат они для развития действия, для участия в мужских судьбах! Женщина зачастую появляется лишь затем, чтобы с особой силой и блеском мог проявиться бойцовский характер героя, характер мужчины. Это мужское начало настолько органично и прочно ложится в основание всего произведения, что при первом прочтении, как говорится, с ходу, и не заметишь, что на страницах говорят, спорят, стреляют и умирают только мужчины, мужчины, мужчины.

Олег Селянкин пишет сдержанно и просто. Его герой — это в первую очередь человек воинского долга, воинской чести, воинского подвига. Но какой внутренний накал скрывается за сдержанностью и простотой!

«Мы вгрызаемся в каменистую землю из последних сил. Нам приказано здесь удерживать немцев целый день, только с наступлением ночи мы имеем право отойти. И это будет так, ни минутой раньше мы не тронемся с места».

Тяжелая обязанность — воевать и стрелять, стараясь при этом остаться в живых, но это железная необходимость.

Все остальное придет, когда будет добыта победа.

Они немногословны, его герои, они боятся и стесняются громких слов, так же как и боятся слов нежности. Они прячут их. Что при случае могут позволить они себе — так это извечную и неистребимую соленую моряцкую шутку. Но и шутка порой призвана лишь к тому, чтобы за нею скрыть свое робкое душевное смятение. Внешняя грубоватость зачастую служит лишь защитным панцирем от окружающих — да и от самого себя. Они воюют со стиснутыми зубами.

Так что же, в самом деле, совсем несвойственны этим суровым морякам простые человеческие слабости и обычные человеческие чувства? Да нет, просто они, эти чувства, лишь ждут своего часа. И проявляются они не в словах, а в деле и поступках, порой будто бы мелких и незначительных. Как и положено, нежность и внимание прорываются будто бы внезапно. И, конечно, в первую очередь вниманием и любовью дарят моряки ребенка, женщину, товарища. Отдать им последнее, что у тебя есть, помочь, выручить в беде и трудности — таков у Олега Селянкина его моряк, его герой.

Герои книг его, как и в жизни, немногословны потому, что они слишком много видели, слишком много пережили и слишком много поняли.

Когда хоронят павших в бою товарищей и на некрашеном обелиске с жестяной звездочкой перечисляют химическим карандашом имена погибших, кто ведет над могилой друзей длинные речи?

Такова проза Олега Селянкина.

Долг — мужество — подвиг.

Можно по-разному относиться к такой писательской определенности. В ней и слабость его, художника, но в то же самое время, в этом я убежден, несомненная сила его, художника. Он умеет убеждать. Взгляд его писательский направлен точно и верно, как сквозь прицельную рамку винтовки. Глаз верен, рука тверда, а выстрел, который грянет вслед за прицелом, — безошибочен.

Реквием

На литературных вечерах и читательских конференциях — в тех случаях, когда они не носят концертный характер, — читатели обычно задают писателям немало вопросов. Вопросы эти имеют, так сказать, профессионально-производственный оттенок. Любознательный читатель стремится вникнуть в сущность писательской работы, что вполне для читателя естественно.

Порою из любезности, а порою действительно из чистой заинтересованности в первую очередь обычно осведомляются, над каким именно произведением трудится сейчас уважаемый товарищ писатель. На такой вопрос ответ обычно следует незамедлительно — короткий ответ или пространный, в зависимости от характера и разговорчивости самого уважаемого товарища писателя.

Частенько любопытствует читатель, сколько конкретно времени потратил автор вот на эту конкретную книгу. Что ж, можно и на этакое ответить более или менее вразумительно.

Иногда (в доверительной беседе) могут спросить, большое ли жалованье получают писатели. И в этом щекотливом деле не слишком трудно навести относительную ясность.

Гораздо труднее отвечать, когда дотошный книголюб начинает допытываться, не изобразил ли автор в образе Ивана Ивановича всем известного Ивана Спиридоновича и не имел ли в виду автор, описывая в своей книге деревню под названием Березянка, ту самую деревню Осиновку, в которой он, читатель, родился. И на это можно ответить с некоторой определенностью.

Но, пожалуй, самый трудный, самый каверзный вопрос такой: написанное автором, оно — «из жизни» или «из головы»?

Тут однозначным ответом не обойтись.

В самом деле, ну что может ответить на такой вопрос бедный автор своего романа, когда он и сам этого не знает!

Ироничный в жизни и в своих книгах Анатоль Франс в таких случаях с горечью задумывался: «Итак, сударыня, вы спрашиваете, откуда художник черпает сюжеты для своих произведений?» — И молча пожимал плечами.

Оно и правда: как и какими словами коротко и понятно объяснить, что, по существу, писатель в своих книгах описывает самого себя. Иначе говоря, он пишет своих персонажей и окружающую их обстановку, исходя в первую и главную очередь из своего собственного житейского опыта, — применительно к изображаемым персонажам и изображаемой обстановке.

И все-таки, что же, в самом деле, берется «из жизни», а что «из головы», и действительно, «откуда художник черпает сюжеты для своих произведений»?

Всяко бывает. Порою даже очень удивительное.

Я расскажу об одном писателе и об одной его книге. Расскажу я об Андрее Дмитриевиче Черкасове и о его книге «А до смерти целая жизнь». Из всех его произведений она получила наибольший резонанс: несколько изданий за короткий срок, добрые отзывы в прессе, груды читательских писем, литературные встречи, нескончаемые вопросы…

Книга эта — необычна.

Впервые об этом невероятном замысле я услышал от самого Андрея Дмитриевича. Возвращались мы тогда, помнится, из Свердловска, с какого-то писательского совещания. Андрей Дмитриевич был тих, неразговорчив, медлителен в движениях. Недавно, с полгода назад, он похоронил своего сына, солдата, погибшего там, на службе, под током высокого напряжения… И вот теперь, в вагоне, я, как мог осторожно, спросил: а как же так все-таки это произошло? Он отозвался не сразу. Ему трудно было начать. И потом, когда он потихоньку начал рассказывать, в его голосе не было ни надрыва, ни слез, ни, казалось, горечи. Видно, все перегорело и пеплом отложилось на сердце, подумалось мне. Он рассказывал будто не о сыне своем родном. Он рассказывал будто о знакомом юноше, которого знавал когда-то, и знал очень близко и в то же время как бы издалека.

Сейчас-то я понимаю, почему так было.

Он рассказывал, и тихая боль проскальзывала, прорывалась изредка в его словах. Ведь всего не спрячешь в себе, всего не захоронишь. Боль проскальзывала, но то была особая боль. Тоска по тем, кто погибает безвременно.

Слушал я тогда, что-то понимал, а что-то и не понимал.

Подняв тоскующие глаза, Андрей Дмитриевич сказал тогда, что он напишет книгу.

— Как — книгу?

Да, подтвердил он, он должен, он обязан написать о сыне книгу.

Я был ошеломлен. Как можно перенести на белые страницы бумажных листов алую кровь безвозвратной утраты! И, понимая совершенно профессионально, по-писательски, что можно превратить горючий пепел в золотую розу, — что бывало, как известно, — я в то же время думал о нем: «А хватит ли мужества?»

Хватило и мужества, и сил душевных, и литературного мастерства. Прошло время — и книга появилась.

«Апрельским утром упал в забайкальской степи солдат.

Огонь прожег сердце.

Пряный запах шел от прогревающейся земли: так пахнет она только в апреле.

И солнце было ласковое.

И все утро было по-весеннему хрупкое и словно недосказанное.

Это случилось шестого апреля в необыкновенный для Земли год — полвека свершалось Родине солдата…

…Этот солдат — мой сын».

Так открывается книга. И далее — как выдох, как откровение:

«Обычно отцы завещают сыновьям. Жизнь перепутала все сроки: сын сгорел раньше меня».

Такие книги пишутся раз в жизни. Лучше бы не иметь повода их писать. Но она написана.

Надо признаться, что читать эту книгу нелегко. Она не из тех, которые прочитываются залпом от первой и до последней страницы. Это не развлекательное произведение с ловко закрученным сюжетом, хотя есть в нем, кажется, все для этого необходимое: юный герой и юная героиня, и подобно пламени вспыхнувшая молодая любовь, и разлука, и письма, и трагедия есть, и есть, наконец, смерть, грянувшая подобно молнии.

Эту книгу не прочесть в один прием, это невозможно. Читать ее надо, — и так оно получается, — медленно, страница за страницей, главка за главкой, письмо за письмом. Прочел, оторвался, отошел в раздумье — и снова через какое-то время возвращаешься к незахлопнутой книге. Вновь что-то перечтешь и еще дальше немного, несколько страничек или главку.

Книга-исповедь, книга-раздумье. О молодежи нашей. О жизни нашей. О судьбах наших. Так написана книга, так, в раздумье, ее и читать надобно.

В книге — правда. Именно суровой своей документальностью, именно тем, что она написана двумя — тем погибшим солдатом и его отцом, — именно это и потрясает. Надо же было такому случиться: двадцатилетний мальчишка в дневниках своих и в письмах проявляет незаурядный литературный дар, а его отец, писатель и журналист, находит в себе силы и мужество, чтобы все это собрать воедино и написать книгу — двадцать глав, «двадцать писем сыну и солдату».