Владимир Черненко – Спасибо, друг! (страница 43)
Что еще отличало ленинградцев? Я не умею этого сказать.
Как жаль, говорю я себе, что мне мало довелось бывать с ними, с ленинградцами. И все-таки с некоторыми из них — с одними больше, с другими меньше — посчастливилось. Мне всегда приятно вспомнить их. Вот и сейчас припомнил — и поймал себя на мысли, что ведь все это я рассказываю про Надежду Николаевну Арбеневу.
В моей памяти Надежда Николаевна неизменно осталась такой, какой она была всегда, — аккуратной и элегантной. Вот она заходит утром в редакционную комнату издательства. Как всегда, приветливо и с искренней радостью здоровается со всеми. Со всеми сразу и потом с каждым из нас троих в отдельности. С дороги она еще возбуждена, она, снимая пальто и устраивая его на гвоздик (а у нас порой недоставало догадливости помочь ей), оживленно рассказывает. Ей всегда есть что рассказать, ведь со вчерашнего вечера прошло так много времени! У нее неистребимая общительность, она как бы непроизвольно стремится расшевелить и нас, внести с собою некий заряд бодрости и жизнерадостности. И вы, странно, невольно втягиваетесь в этот коротенький перед работой милый и легкий разговор. А она за разговором чуть-чуть, совсем неприметными движениями, поправляет прическу, оправляет одежду, протирает пенсне. Она, как обычно, в темном костюме английского покроя, безукоризненно белой кружевной кофточке. На груди ее крохотный изящный золотой кулон, на запястье свободно держится тонкий браслет. Из большой кожаной сумки, пригодной на все случаи жизни, она достает и раскладывает на своем рабочем столе карандаши и перья, папки с рукописями. Поправляет на стуле матерчатую самодельную жесткую подушечку, усаживается. Но не может сдержать своей радости, из той же необъятной сумки осторожно извлекает два-три томика, показывает:
— Разве не прелесть?
Она, оказывается, перед работой успела еще и завернуть в библиотеку!
И добавляет, нам на зависть:
— Какие предупредительные барышни в иностранном отделе, Оля и Валя, знали бы вы только! Представьте, раскопали мне вот это редчайшее издание очаровательных новелл Кэтрин Мэнсфилд… а Чосер!.. Взгляните!
Какой Чосер? И какая там, в самом деле, очаровательная Кэтрин? Такие книги нам, неучам, разве что полистать.
Однако и это полезно. Старые книги как-то совсем по-особому ласкают руку. Подержав, поймете, какая это неизбывная красивая старина.
С каким наслаждением, помнится, перекладывала Надежда Николаевна пожелтевшие страницы старинных русских журналов в тугих кожаных скрипучих переплетах. В тот раз она выискивала для переиздания произведения уральского писателя Алексея Погорелова. Надо было отыскать и отобрать то доброе, что могло войти в его однотомник. Она листала и перелистывала так красиво и вкусно, что и твои руки невольно тянулись к этим зеленоватым фолиантам, пахнущим стариной.
Но она, разумеется, приносила в своей многотрудной сумке и не только старину. И часто, очень часто говорила нам:
— Читали последний номер «Нового мира»? Нет еще? Обязательно прочтите. Есть прелюбопытнейшие вещи… И в «Знамени»…
Когда она успевала так много читать? Она читала больше, чем я, к примеру, и мои знакомые и друзья. Это я могу утверждать. И порой стыдно было признаться пред нею, что такую-то новинку еще не прочел. И приходилось срочно разыскивать и читать. Тут хитрить было нельзя. Надо было честно говорить: да, читал, если хотите, потолкуем. Или так же честно признаться: нет, не читал, простите, пожалуйста.
Но вот все соблазнительные томики и журналы вновь запрятаны подальше от греха в ту же сумку. Время этих томиков и журналов придет вечером. А сейчас — за работу.
Она была переводчицей. Профессиональной переводчицей с большим стажем, членом Союза писателей. Переводила она с английского. С французского не решалась, говорила, что некоторые нюансы передать не умеет. («Вспомните, — говорила она, — изумительный рассказ Бабеля «Мопассан», и вы поймете меня!») Английский для нее был ближе и проще.
И это говорила она нам, которые и свой-то родной язык знали далеко не в совершенстве.
Но даже не в этом дело. Утром, снимая пальто, она сообщала, довольная и гордая, словно открытие:
— А я, знаете ли, еще одну страничку сделала.
Она переводила в ту пору «Легенду о Монтрозе» Вальтера Скотта. Как, представляю, был бы доволен и признателен сэр Вальтер, услышь он такие простые слова. Но эти простые слова о переводе старинного шотландского романа несли в себе немаловажное значение. В военную пору и в первые послевоенные годы не так-то много выходило у нас в стране книг. Бумажный голод и книжный голод — кому он не памятен? И уж конечно, в те времена, когда были разорены библиотеки чуть ли не половины страны, когда даже и школы были без учебников и букварей, в те времена, повторяю, надо было обладать немалым мужеством и любовью к своему делу, чтобы на свой страх и риск, без издательских договоров и авансов приняться за такую кропотливую и рискованную работу. И чтобы утречком совершенно счастливо нам говорить:
— А я, представьте себе, еще одну страничку сделала.
И нам становилось совестно. Мне в том числе. Я, само собою, не владелец феодального каменного замка, и вообще мне никогда в жизни не сочинить такую вереницу романтических произведений, как сэр Вальтер Скотт. Нет, этому никогда не бывать, даже окажись у меня такие прилежные переводчицы на прекрасный русский литературный язык.
Не в этом беда. Мне становилось стыдно оттого, что я-то свою, именно свою, страничку в тот день, быть может, так и не написал. И за эту хорошую стыдобу так я благодарен Надежде Николаевне!
Иногда ей в шутку говорили:
— Надежда Николаевна, дорогая, вот рукопись, ее надо перевести с неграмотного русского на русский литературный…
Она охотно шутку подхватывала, протирала пенсне:
— А покажите, покажите, мон шер ами…
Она, переводчица, работала в издательстве редактором детской литературы. Не так густо в ту пору было у нас этой самой детской литературы. Приходилось, что называется, выкраивать и выискивать все мало-мальски пригодное, латать и штопать.
Но, между прочим, неплохо напомнить, что одним из инициаторов и первым редактором-составителем сборников «Нашим ребятам» была Надежда Николаевна Арбенева. От нее пошло это доброе дело. Так и до сих пор идет. Оно и правильно: доброе всегда добро множит.
Да, а сейчас за работу. Надежда Николаевна усаживается поудобнее, развязывает папочные тесемки и раскрывает рукопись. Теперь два-три-четыре часа самой углубленной работы. В конце дня придет автор. Рукопись, конечно же, прочтена и изучена еще накануне. Но ведь предстоит разговор! С автором придется говорить!
И ведь не всегда этот разговор взаимно приятен. Далеко не всегда. И здесь ничего не поделать. Такова взаимная доля.
И вот появляется автор. Он смущенно покашливает, столь же смущенно вышаркивает ноги и комкает шапку.
С хозяйственной домашней неторопливостью пожилой женщины Надежда Николаевна усаживает милого автора возле своего рабочего стола, а сама в то же время, между делом, участливо и совершенно искренне, с женской заинтересованностью расспрашивает его о здоровье, о домашних и прочих вещах… Ну, а потом начинается производственный разговор. Разговор о рукописи, разговор о будущей книге этого самого автора. И, честно говоря, порою и не понять было, не уловить было, где же кончался тот разговор о здоровье и семейных делах и где начинался разговор сугубо «производственный», литературный, редакторский. Это получалось невзначай. Настолько была обаятельна Надежда Николаевна, настолько она была деликатна, что могла привнести в каждый пустяк бездну интересного и поучительного.
И вот распахнута рукопись, странички покрываются пометами, знаками, закорючками, галочками, что-то сразу же вычеркивается, что-то сразу же добавляется.
Но вдруг заминка, какая-то закавыка, и хотя по всему видно, что у Надежды Николаевны есть в запасе подходящее слово на примете, которое можно бы вставить в рукопись взамен корявого и неподходящего, она тем не менее говорит своему автору:
— Пожалуйста, вы ближе к шкафу, достаньте, прошу вас, второй том Ушакова, да заодно и Ожегова, — посмотрим, как они на этот счет рассуждают. Кто желает нам помочь?
И вот мы листаем толстые словари, водим пальцем по страницам, ищем, читаем, находим. Находим среди великого множества других нужное слово. Одно-единственное слово.
Она говорит:
— Вот и хорошо, что мы споткнулись. Хорошо, что поискали. А вы заметили, что мы с вами еще дюжину слов интересных попутно раскопали и расшифровали? Ведь это пригодится, не правда ли?
Но вот она позволяет себе сделать передышку. Сняв пенсне и держа его на отлете в откинутой руке, она говорит, обращаясь ко всем нам:
— Кстати, о записных «книжках. Вы ее имеете? У вас есть в кармане записная книжка? Обязательно заведите. Представьте, мне почему-то припомнился давний случай, меня послали к Алексею Николаевичу Толстому. Он в ту пору тоже жил в Ленинграде. Послали с непременным поручением: выпросить для нашей выставки его тетради и блокноты. Дело в том, что Алексей Николаевич только что вернулся из длительной поездки в Магнитогорск… Бог мой правый, какие это были блокноты! Какие это были записи!
Кто-то из нас не выдерживает: