Владимир Черненко – Спасибо, друг! (страница 45)

Или вот еще: поставлен, укреплен и распахнут этюдник. С пригорка хорошо видно. Внизу чуть немного Камы, вверх уступами вздымается песчаный откос, а на самом обрыве словно в раздумье приостановился портальный кран. Его металлические суставы четко вырисовываются на фоне совсем зеленого неба… Художник широко и раздольно кладет мазок за мазком. В левой руке наготове кисти, много кистей. И красок полно. Он их выдавливает из туб торопливо и щедро.

Или вот, наконец: мы у самой кромки воды. Трепетно отражается в ней зеленоватый бетон плотины, а дальше по воде идет такое же мимолетное отражение голубого, а чуть дальше легли мельтешащие палевые, оранжевые, малиновые краски заката… Картонка, величиной с почтовую открытку, и на ней, чтобы запомнить и закрепить в цвете, — и трепетный зеленоватый бетон, и палевое, и оранжевое, и малиновое…

Повсюду он делает моментальные наброски — пером, карандашом, фломастером. Он знает, где можно найти нужного ему человека, он уверенно тянет меня по каким-то шатким переходам на невозможной высоте, по металлическим лесенкам, по арматурным прутьям, по двум-трем доскам, переброшенным через пустоту. Ему ведомы все укромные местечки перекуров, все закоулки, все бытовки и красные уголки, где в обеденное время жуют бутерброды с кефиром бетонщики и опалубщики, где наскоро «забивают козла» или азартно сгоняют партию-другую на детском наивном биллиарде. Те уголки, где в свободную минуту отдыхают люди.

В укромных этих местах Анатолий выхватывает нужного ему человека, убедительно уговаривает посидеть десяток минут неподвижно. Усаживает его, где светлей, на скамейку, или на ящик, или на бунт проволочный… Зрители ему не мешают, он привык работать на людях… Альбом, перо, карандаш… Штрих, другой — свободно, не задерживаясь. Он отбрасывает все лишнее, все второстепенное и ненужное. Выпятить двумя-тремя штрихами самое главное в характере и облике — вот это и есть самое главное. Надо только найти, надо только приметить, надо только перенести на бумагу… Не потому ли, кстати, порой так выразительны бывают этюды и наброски, чем потом исполненное по всем правилам большое полотно?.. Но вот Анатолий, наметив штриховой портрет рабочего, вдруг с особой тщательностью начинает выписывать его руку, небрежно и чуть устало уроненную на колено. Загрубелую, коричневую, морщинистую, с вздувшимися венами. Это тяжелая, умелая, поработавшая рука.

Невольно перевожу я свой взгляд на руку Анатолия, ту самую, что пером и тушью выписывает на ватмане узловатые суставы и морщины. У художника рука некрупная. Но, чувствуется, она сильная, цепкая, ухватистая.

А вечером мы идем на наше заветное место — на крутояр, к берегу будущего Воткинского моря. Городские корпуса потеснили сосновый бор, что раскинулся слева. А справа веселым полукружьем открывается золотистая березовая роща. И вот мы медленно погружаемся в нее. Со всех сторон обступает нас пламень осени. Роща прозрачна напролет. Березки, тополя, трепетные осинки, шиповник и боярышник — все это расцвечено в багрец, охру, кармин… А там и кустарниковый склон. Внизу, в мягкой зелени, осенней желтизне и вечерней сиреневой дымке, раскинулась просторной дугой широкая пойма. Далеко за поймой разлеглись холмы, подернутые дымкой и туманом. Закатное солнце достает только верхушки холмов и окрашивает их в причудливые оранжевые и лиловые цвета.

Останавливаемся на обрыве. Над поймой, что неуловимо погружается в предвечернюю тень, мягко курится сизая призрачная пленка, плывет и колышется, так и кажется, что это камские воды заполняют пойму. Но воды пока нет, вода придет после. Здесь будет море. Все-таки это здорово, говорим мы, всегда, во все времена люди тянулись к воде. Всегда человек стремился ставить свое жилище близко воды. Люди издревле строили свои поселения на берегах рек, озер, морей. Они приходили к готовому морю и ставили свои дома. А теперь, говорим мы, теперь человек делает, как ему нужней и удобней. Сначала строит город, а потом подводит к своему городу море. А бульвару, построенному по-сухопутному, заранее нарекает имя — Приморский.

В памяти каждого деревенского мальчишки живет речка детства. Есть она и у Анатолия Тумбасова. Совсем небольшая речушка. Начиналась она где-то за селом, струилась между кочками и по этой причине называлась Кочкарькой. Речка была, как говорится, воробью по колено. Просвечивалась насквозь до песчаного дна. Пескаришки метались в воде черными верткими стаями. В погожие летние дни женщины полоскали белье, купалась шумная ребятня, а на мостках, зацвелых снизу бархатной зеленью, стояли в ряд начищенные речным песком медные самовары.

С Кочкарьки все и началось. Первая в жизни река, первая текучая вода. И первая плотина. Ее строили всем селом. В тот летний день звонкоголосо было на берегах Кочкарьки. Скрипели подводы, подвозили и сваливали камни, землю, дерновые пласты, рубленый березняк. К вечеру плотина поднялась вровень с берегами речушки. Вода струилась через трубу, падала и словно кипела. Ребятишкам было весело. Наперегонки носились они по плотине верхом на прутиках.

Первая в жизни плотина.

На строительстве Камской ГЭС он надеялся увидеть нечто грандиозное. О стройке много говорили. Он только что окончил Свердловское художественное училище, был полон молодого задора и замыслов. Жил он тогда в старой Мотовилихе, а до стройки — рукой подать: только переправиться через Каму. Он бывал на Гайве чуть не каждый день. Стройка его ошеломила — и разочаровала. Глина, ухабы, земляные горы. Автомашины снуют туда и сюда, а зачем — и не поймешь. В одном месте грунт выбирают и увозят, а в другом месте, наоборот, грунт привозят и укладывают. Что к чему? Но со временем, вникая в происходящее, стал и восхищаться. И все-таки на Камской он был поражен только размахом, только техникой. Люди труда, их характеры — это пришло к нему позднее, на Воткинской. Оно и понятно: много оказалось там из его прежних знакомых. Теперь он видел не только бетонные громадины и диковинные механизмы. Теперь он потянулся к людям.

А стройки для него тогда, по существу, только начинались. Была у него потом, после Воткинской, Саратовская гидростанция, куда поехал совсем словно бы в гости к своим старым хорошим знакомым, камским гидростроителям. Побывал он и на знаменитой Братской, и на Красноярской, и на зачине Усть-Илимской, повидал весь Волжский гидроэнергетический каскад. Было у него много строек. И на каждую влечет это извечное: «А как у них?»

По натуре своей, по складу характера, направлению творчества художник Анатолий Тумбасов лирик. Его основное призвание, как я понимаю, пейзаж. Он и сам порой удивляется в разговоре, как это могут ужиться в нем чуть ли не противоположности: тихая природа — и нарушающие природу люди. В самом деле, как это может сочетаться в одном художнике — любовь к первозданной красе и любовь к сооружению рук человеческих?

Но это только на первый взгляд. Когда человек строит разумно, продуманно и гуманно, он только украшает природу своими сооружениями, он обогащает ее. Красивая стройка хорошо и естественно вписывается в окружающее — и все это становится единым целым.

Но это приходит не сразу. Не сразу все приходит в свое золотое равновесие. Далеко не сразу — и не всегда.

А его заветная пора как художника, как живописца — осень. Это его любимое время. Пора буйных листопадов, пора серебряных инеев, звонких заморозков и первых чистых снегов. Честно говоря, весенний пейзаж или летняя картина меньше, на мой взгляд, удается ему. Наверно, тому есть свои причины. Видно, не отозвавшись большой любовью в сердце художника, они порой не могут вызвать и ответного сердечного отклика зрителя. Это может прозвучать странно, однако это действительно так: на его холстах в свинцовом небе предзимья больше тепла, чем в его же июльском знойном разнотравье. С каким глубоким проникновением, с какой сердечностью и с какой любовью к родному краю написаны его пейзажи осенней поры и первых снегов! Все живет в них — и низкое небо, и насупившаяся Кама, и лодчонка с хлопьями снега на ней, и эта нетронутая белизна, и ветка рябины с красным кинжальным листом и плотной спелой гроздью на белизне.

Как и положено художнику, он то и дело в поездках. И не бывает, пожалуй, случая, когда бы, вернувшись, он не привез, кроме груды своих зарисовок и этюдов, и тетрадку путевых заметок. Он неплохо владеет пером литератора. Очерки, рассказы, миниатюры о природе… Сочетание рисунка и слова. Художник дополняет литератора, а литератор порой дополняет художника. В газетных и журнальных публикациях, в книгах своих он выступает в этой своей двуединости. У него вышло несколько книг в Перми, несколько книжечек для детей в Москве, он часто печатается в «Мурзилке», в журнале «Урал», в сборниках «Молодой человек», «Горизонт», «Оляпка».

Ему есть что рассказать. В литературных миниатюрах он тоже художник, живописец. Он смотрит на мир взглядом художника — это проявляется и в его прозе. Его заметки полны верных и метких наблюдений, деталей, сценок. Их мог подсмотреть и написать только художник.

«На лесоучасток я ехал в кабине лесовоза с помятой дверцей. Уработавшийся мотор кое-как тянул в гору. Над капотом струился горячий воздух, железная крыша разогрелась на солнце, мотор поддавал тепло. Шофер утирался ладонью, оставляя грязные полосы на щеках. Он казался совсем парнишкой и будто не работал, а переступал босыми ногами на педалях, как на горячем железе. Встречный теплый ветер, сдобренный хвоей, почти не освежал. Под скатами тараторила лежневка, лесовоз пересчитывал колесами бревна, а прицеп скакал, едва поспевая за машиной».